— Ты отца, что ли, испугался?
Отрицательно качаю головой.
— Я бы хотел сейчас развернуться и увезти тебя подальше, — выдыхаю.
— Слушай, а давай так и сделаем. Я позвоню отцу и поставлю его перед фактом. Я совершеннолетняя. Ну что он сделает? — загораются ее глаза.
— Мы обязательно так сделаем, если ты захочешь, — снова зацеловываю уголки ее губ.
— Я хочу. Разворачивайся назад, — шепчет мне.
— Сначала послушай меня, — снова целую ее, и она также отчаянно отвечает, словно чувствует, что это в последний раз.
Сам разрываю поцелуй.
— Неприятности твоему отцу организовал я, — холодно произношу. Не знаю, как можно эту новость сообщить мягко.
— Ничего не понимаю. Это как?
Она ничего не понимает, но уже отстраняется от меня, отдаляясь.
— Вот так… — пока она ещё позволяет, прикасаюсь к щеке, ласкаю, убираю волосы за ушко, смотря ей в глаза.
Такая красивая девочка.
— Вадим! Я ничего не понимаю! — нервно выдает она.
Отстраняюсь от Лизы, сажусь ровно, прикуриваю сигарету.
— Десять лет назад Литвин совершил рейдерский захват завода моего отца, отобрав у него все, после чего мой отец застрелился.
Все десять лет работы на вашу семью я собирал компромат на Литвина. Это я организовал ему проблемы и в данный момент отобрал тридцать процентов состояния. Я знал это до того, как лёг с тобой в постель, и после. Мало того, я использовал тебя, чтобы додавить твоего отца.
— Ты меня использовал? — сглатывает девочка.
— Да, — холодно отвечаю я. — А теперь беги от меня подальше."
"А Лиза не сдвигается с места, быстро моргает, пытаясь избавиться от подступающих слез.
— Вадим, это же неправда? Ты же не мог предать отца. Он тебе доверял больше, чем собственному сыну. И меня не мог. Ты же настоящий… Скажи правду! — требует она.
Ах, как же, сука, больно!
Настолько, что спирает дыхание. Я глотаю собственную желчь и натягиваю циничную, злую улыбку.
Нет, я мог бы сейчас объясниться, просить прощения, умолять, стоять на коленях.
Но в этом нет смысла.
В наших отношениях изначально не было смысла.
Я не герой ее романа.
Лиза вдруг замирает. И рассматривает меня во все глаза, словно впервые видит. Так глубоко, что становится страшно. Но нет, моя броня сейчас непробиваемая. Я мразь, которая всех использовала.
Когда находишь мозги своего отца на стене, трудно проникнуться любовью к Литвину.
Девочка размахивается и обжигает мою щеку пощечиной.
— Да, малыш, так правильно. Давай еще, — снова натягиваю циничную улыбку. Но ее руки опускаются.
