Но русский человек любопытен до невозможности, от скуки углядел, что кладка у стены разная, а новая как раз как дверь выглядит, вот и позвонил кому надо. Наши-то, когда увидели все это, дар речи потеряли: семь сундуков лучших драгоценностей в мире. Там только серьги Марии Антуанетты и скрипка Страдивари чего стоят, не говоря уже обо всем остальном. Вот это я в том числе и продаю, дело это грязное и неблагодарное, но я понимаю, что родине нашей молодой все это очень необходимо.
Гость молча кивал, и Мария не понимала, одобряет он или осуждает, поэтому замолчала и взглянула на него вопросительно.
– Раз уж мы с тобой заговорили о богатстве, которое было национализировано, то я хочу рассказать, зачем к тебе пришел, – робко, словно не решаясь, сказал Владимир, на него это было совсем не похоже."
"В ответ Мария лишь кивнула, предлагая начать разговор. Она поняла, что сейчас будет сказано главное, ради чего он так хотел с ней встретиться, несколько раз передавая сообщения через ее глупого секретаря.
– Я хотел с тобой поговорить об Зинаиде Морозовой, жене нашего общего друга, ныне Зинаиде Резвой по третьему браку, – Владимир хоть и услышал, как тяжело вздохнула Мария, но останавливаться не стал, словно боялся передумать.
– Она с сыном Саввы живет в глубокой бедности. Старшего сына расстреляли, дочь умом тронулась и в больнице лежит, еще одна дочка в семнадцатом за границу уехала и пропала, и они с Саввой выживают как могут, это ее младший сын. У Зинаиды забрали абсолютно все: дом, драгоценности, скопленные капиталы, и я тебе даже не упоминаю про фабрики и мануфактуры, абсолютно все.
Сначала она продавала те небольшие украшения, что удалось утаить от конфискации, но это все быстро закончилось. Едят они раз в день и ходят в сущих обносках, – голос мужчины набирал обороты. – Наш друг Савва Морозов нас бы не бросил, никогда не бросил. И детей наших, да всех наших родных бы спас, если бы мог.
– Ты знаешь, как она позорила меня в суде, – сказала зло Мария, – когда я обналичила после смерти Саввы чек на сто тысяч, который он мне оставил.
Как она судилась со мной до последнего. А ведь тогда у нее было все, зачем ей были эти копейки, но она дралась со мной как волчица, словно за Савву дралась, за любовь его, даже мертвого, дралась. Я бы и тогда не стала судиться, а отдала бы эти несчастные сто тысяч ей, кинула бы в лицо, но партии тогда как раз очень нужны были деньги, поэтому я не стала так делать. А отсудила их по закону и отдала все до копейки на дело революции.
