Но привозили все новые группы людей, их заставляли раздеваться, и дни превращались в бесконечную жуткую череду убийств.
Пули, выпущенные полицаями, летели куда попало – у многих тряслись руки. Одного из молодых вырвало водкой и колбасой, которую давали перед акцией. Если Шамрай действовал хладнокровно, то начальник волостной полиции Трегуб впервые за долгое время испытал настоящий страх.
Этот ров, набитый расстрелянными, ему не простят. Едва не треть казненных – женщины и подростки. Немцы пришли и уйдут, а что будет с ним? В жуткой сутолоке массовой казни бывший лейтенант Красной Армии Геннадий Юрьевич Трегуб увильнул от личного участия в расстреле.
Но вряд ли это его спасет. На нем кровь не меньше десятка других убитых им людей. Все знают, что Трегуб стрелял из засады в бойцов НКВД и девушку-радистку. А затем как идиот хвалился этим.
Заметив смятение на лице подчиненного, Шамрай внимательно оглядел его:
– Что, поджилки трясутся?
– Нет. Обычное дело.
– Не совсем, – возразил Тимофей. – Сейчас самая война и начинается.
Фрицы и на Волге, и на Кавказе завязли, под Ржевом бои день и ночь идут. Мы с тобой свой выбор сделали, заднего хода не будет. Ты думаешь, они забыли, как мы на крючьях комсу вешали и этого пацаненка Гречихина?
– Я не вешал, – машинально отозвался Трегуб.
– Зато рядом стоял и распоряжения отдавал. Скажешь, этих тоже не убивал? – кивнул на заполненный телами ров начальник районной полиции. – Фрицы, конечно, паскуды еще те. Ни старых, ни малых не щадят. Что молчишь? Не так, что ли?
– Не знаю, – пожал плечами Трегуб, опасаясь, что его провоцируют.
– Тут и знать ничего не надо. Все перед глазами. А знаешь, что я такие же рвы под Салехардом в тридцатом году видел? И детей и баб в них скидывал, не говоря о мужиках. Только те от голода и болезней подыхали. Пока ты в пионерскую дудку трубил и про Сталина стихи читал.
– Все читали. Только что не молились.
– А теперь Гитлеру молимся.
Шамрай, как и другие, пил в тот день с утра, но держался крепко. Желто-зеленые волчьи глаза сверлили Трегуба, пистолетная кобура была расстегнута.
Чего он привязался? Может, видел, что Трегуб в заложников не стрелял?
– Видел, – словно читая мысли бывшего лейтенанта, заявил начальник районной полиции. – Халтурил ты сегодня.
Трегуб покосился на расстегнутую кобуру. Шамрай у немцев в авторитете. Прибьет сдуру и объяснять ничего не будет.
– Стрелял, – чувствуя, как пересыхает глотка, ответил Трегуб. – Как и все. Вон обойма пустая. Вторую зарядил.
