Единственным нарушителем спокойствия стала Наумова, заявившаяся к Агате с утра пораньше с коробочкой круассанов. Любопытной дамочке все надо знать, притом в мельчайших подробностях. Поэтому я сгреб свои вещи и улизнул как раз во время очередного похабного вопроса “Одинцова, мне нужны все подробности. На какой странице Камасутры вы остановились?”
Но, несмотря на нашествие Наумовой, мне нравится просыпаться рядом с Агатой. Нравится чувствовать заботу и ласковый взгляд на себе. С тех пор как я съехал от родителей, моим вечным спутником стало чертово эхо в собственной квартире.
Я возвращался домой и смотрел в пустой коридор. Слишком тихо. Слишком мрачно и одиноко. Даже в те дни, когда мы встречались с Крис и она оставалась у меня, я больше слышал про модный показ или университетские сплетни. Все заканчивалось сексом, а потом она снова погружалась в свой лживый мир, в котором была королевой. С Агатой же все иначе. Она слушает и слышит. Ей интересно как прошла тренировка и в целом развитие моей профессиональной карьеры.
Нет глупого закатывания глаз и просьб сменить тему.
Поразительное чувство быть нужным. Оно сначала вводит в ступор, а затем становится подобно солнцу в пасмурный день. Человеку, привыкшему к безразличию, оно порой крайне необходимо.
Резкий звон разносится по пустой кабине лифта и вырывает из воспоминаний. Двери открываются и, оттолкнувшись от стены, я выхожу в совершенно чуждый для меня мир: денег, власти и манипуляций.
Я миную несколько кабинетов и направляюсь в приемную отца.
Его секретарша: блондинка лет двадцати пяти, с деловым видом что-то печатающая в компьютере, подскакивает, и с визгом бросается ко мне, когда я открываю дверь в кабинет отца.
— Простите! — кричит он мне вслед. — Дмитрий Николаевич, простите, я не успела его остановить.
Это “его” режет слух, но я не подаю вида.
Отец отрывает свой взгляд от экрана ноутбука и смотрит на меня так, будто каждая секунда, потраченная на меня, будет стоить ему целого состояния.
Да здравствует, семейная идиллия Орловых.
— Ничего, Марина, — он складывает руки на столе в замок и так сильно сжимает пальцы, что костяшки белеют. — Оставьте нас.
Девушка кивает и, прошмыгнув к себе в приемную, тихо прикрывает за собой дверь. Здесь стоит такая тишина, что мне кажется, никто даже не сделает вдох без разрешения своего руководителя.
Не дожидаясь, когда мне разрешат присесть, отодвигаю стул и устраиваюсь напротив отца.
