Может, гештальт закрыть.
— Какой ещё гештальт?
Он не ответил, а я и не переспросила, потому что почувствовала вдруг, что это что-то такое, о чём не спрашивают.
Сзади посигналили. Я резко обернулась, прикрылась рукой от ударившего по глазам света.
— Пойдём, — подпихнул меня в сторону машины Гордеев. — У тебя нет выбора, ты же сама прекрасно это понимаешь.
— Завтра же пойду в тату-салон и набью себе руну отмщения, — зловеще пообещала я. — И мстя моя будет ужасна, уж поверь.
— В кофе мне плюнешь?
— Дурак.
— Ты даже обзываешься по-детски.
Куда тебе со мной тягаться?
— Это худшее, что ты мог сказать. Считай, приговор себе подписал.
— Валяй! Главное, чтобы всё оставалось в рамках трудового соглашения.
Я закатила глаза и послушно вернулась в машину. Коломоец уже сидел сзади, уступив водительское место Гордееву. Тот прыгнул за руль, и мы поехали. Как ни в чём не бывало. Словно после обычной ночной тусовки. И меня пугали сейчас не столько люди, с которыми я снова оказалась в одной связке, сколько я сама, которая вернулась к ним с каким-то непонятным, тайным облегчением на душе.
И это капец. Насколько же нужно быть одинокой по жизни, чтобы родными казались люди без принципов и морали? А они казались. Роднее всех родных. Особенно Гордеев.
_____________________Из дневника «ОКЛН» Выдержки.
__________
…Точка невозврата пройдена, и девочка интуитивно чувствует это, но держится словно настоящий боец. И это удивительно, я-то ожидал проблем, вплоть до силового удержания.
Однако оказалось, что она и есть настоящий боец — маленький снаружи, но огромный и непоколебимый внутри.
Просто космос. Вселенная.
Когда она бесстрашно стыдила меня, шестёру наркодилера, за то, что в полицию служить не пошёл и пользу людям не приношу — впору бы посмеяться, но мне даже смешно не было. Хотелось лишь одного — сгрести её в охапку, лицом в её мокрые волосы и… Хрен его знает. Покаяться что ли?"
"Но в чём, твою мать? В чём?
Золотое, незыблемое правило и основа основ: Если бо́льшее покрывает меньшее, то меньшего не существует.
Исходя из этого — моей девочки для меня не существует. Во всяком случае — не должно. Как отдельной единицы, как личности. Как женщины в конце концов.
Но она есть и переворачивает все мои основы вверх дном: большее становится несущественным, когда начинаю задумываться о цене — об этой махонькой разменной монетке, до которой мне не должно быть дела.
И это уже не просто сопливая рефлексия, это профнепригодность. Приехали, называется.
