– Иезуит, – пробормотала я себе в утешение и отправилась к работодателю.
Ритка, испуганно поглядывая из-за компьютера, делала тайные знаки, но смысла их я не поняла и открыла заветную дверь. Дед сидел на диване, что могло означать только одно: беседа была неформальной и доверительной. Корзухин замер возле окна, в точности так, как любил делать сам Дед в минуты раздражения: руки в карманах брюк, перекатывается с пятки на носок. А я вдруг некстати подумала, что они чем-то похожи. Умеют вызвать симпатию, уважение и впечатление произвести, конечно, тоже.
Красивые мужики, разумеется, не в глянцево-журнальном смысле, хотя и здесь есть чем похвастать. В самом деле, похожи. Корзухин, правда, будет помягче, поуступчивее, видно, не успел поднатореть в политических битвах. Я прикрыла дверь и сказала:
– Здравствуйте. – Замерла, ожидая дальнейших указаний. Дед хмуро посмотрел на меня, перевел взгляд на Корзухина и заговорил спокойно и весомо:
– Володя… – Дед иногда любил придать разговору задушевность, коли видел в этом выгоду, и обращался к собеседнику по имени.
Особо, правда, не баловал, чтоб народ ценил и спешил прослезиться. – Я бы хотел разрешить все возможные недоразумения. Интерес к тебе и в том числе к твоей личной жизни вполне объясним: те, кто рассчитывает на тебя, должны быть уверены… в общем, чем скорее ты поймешь, что у публичности есть свои отрицательные стороны, тем лучше. И эти самые стороны следует принимать без излишней нервозности. Возможно, Ольга Сергеевна слегка перестаралась, но ею руководило желание помочь тебе и уж никак…
Вот еще одна черта Деда: начнет болтать и непременно увлечется.
Наговорит с три короба, но при этом ровным счетом ничего не скажет по существу. Но на этот раз Дед был не в ударе и быстро закончил свою импровизированную речь, потом посмотрел на меня и кивнул на Корзухина.
– Владимир Сергеевич, – сказала я, кашлянула, пытаясь избавиться от чувства неловкости, а еще раскаяния, – я очень сожалею, что так получилось. И…
Я думала, он будет стоять, демонстрируя мне свою спину и вряд ли слушая мои дурацкие оправдания.
Но он повернулся, смерил меня взглядом с головы до ног и переспросил, отворачиваясь:
– Вы сожалеете?
– Да. И… ваши чувства мне понятны…
– Что вы можете понять? – взорвался он. – Откуда вам знать, что это такое: потерять ребенка?
Удар был ниже пояса. Ладно, заслужила.
– Извините, – поспешила закончить я.
Он опять повернулся, в лице не было злости или неприязни, только боль.
