Потому что нельзя, раз так просит человек, видать, дошло, а?
Я сунул плеть за сапог, выдохнул, снял папаху, вытер лоб и развернулся спиной:
— Бог тебе судья…"
"Не знаю, что это было, какое-то седьмое чувство, но перед глазами на долю секунды возник странный образ: побитый Птицерухов мстительно хватает брошенный цыганский нож и бросается мне на спину. Я словно бы увидел всё это. Обернуться даже не пытался, не успел бы по-любому, как ни верти. Лишь выпрямился, чтоб смерть принять не сгорбившись, как старик, но… удара не последовало.
Вместо этого раздался тихий хлопок и донельзя мерзостный голос объявил:
— За тобой должок, колдун!
— Не-э-эт… — едва слышно пискнул злодей, падая на колени и бросая нож.
Я обернулся и обомлел… Перед бледным, как сметана, Птицеруховым стояли два крохотных, едва ли выше ладони, бесёнка на тоненьких козлиных ножках. Довольно потешные, с хвостиками и копытцами… но он смотрел на них с таким диким страхом, словно это были неумолимые посланцы самого Сатаны.
— У меня… печать… нельзя… нельзя-а меня, нельзя!
— Покажи, — строго кивнули бесы, и в их голосе была такая чугунная уверенность, что лично у меня иллюзий не осталось — они и в самом деле посланцы. Эмиссары Тьмы. Хозяева колдунов и ведьм, взыскующие платы по Договору. Да и еврейский чёрт что-то говорил про печать…
— Вот, вот она… вот! — Дрожащими руками мой бывший противник бесстыже приспустил штаны, демонстрируя свежепоротую задницу, на левой ягодице которой чернел чёткий оттиск коровьего копыта.
— Гляди сам…
Тут колдун опустил взгляд и ахнул: «печать» или след от копыта был красноречиво перечёркнут двумя вспухнувшими красными полосами в форме православного креста! Ох и угораздило же меня так ухитриться. И ведь скажи кому, что не нарочно, так и не поверят ведь…
Больше бесы не сказали ни слова, в один миг они вдруг выросли выше хаты, сгребли беззвучно открывающего рот Птицерухова и исчезли с ним в черноте подворотной тени, оставив после себя лишь характерный запах серы…
Я неуверенно протёр глаза.
Первый пришедший в себя цыган под шумок утаскивал на горбу второго, того, что бодался с забором. Луна вернула себе прежний цвет чистого, непорочного серебра. Ночные цикады, замолкшие на момент страшной развязки, вновь разразились целым полковым оркестром. Мир неуловимо изменился, и, кажется, в лучшую сторону.
