— А я размер её грудей уточнил, по-научному четвёртым называется, неужто не интересно?
— Завтра, балаболка! — наконец-то рявкнул дядя. — Пошёл отсель, Иловайский! Как же без тебя хорошо-то было…
Мне оставалось молча встать, выпрямиться, козырнуть и линять не глядя, когда они поймут, что я успел привязать левую шпору дядиного сапога к правой шпоре сапога Прохора… Надеюсь, для наилучшего коленкора они попробуют встать с оттоманки вместе.
— Василий Дмитриевич самовар приказал подать, — не забыл передать я рыжему ординарцу.
Тот ничего не ответил, только осторожно кивнул, поглаживая заметную шишку на затылке.
На село начинала красиво опускаться ночь. Небо над головой вовсю расцвечивалось серебряными звёздами, яркими, словно клёпки на татарской уздечке. Уже когда прошёл через весь двор, восторженно задрав голову и любуясь светилами поднебесными, то услышал страшный грохот упавших тел, после ещё дребезг отлетевшего самовара. Останавливаться спрашивать, как оно у них троих столь единодушно получилось, не стал, а, наоборот, ускорил шаг.
Из хаты по нарастающей доносился львиный дядин рёв:
— Иловайский, мать твою-у!..
Как вы понимаете, ушёл я с чувством честно выполненного долга…
Оставалось добраться до конюшни, развесить мокрую одёжку на просушку, обрядиться в старую рубаху и сменные шаровары, а там уже и просто выспаться на сеновале. Желудок подводило, толком за весь день так и не поел, перекус маловразумительными продуктами в Хозяйкином дворце не в счёт.
Чем там кормили, и не упомню, но явно не щи с мясом и не каша с салом, — как она сама с тех чипсов да маффинов ноги не протянула?..
А к кашеварам сейчас идти — тоже только на грубость и нарываться, всё давно подъедено, шмат хлеба дадут — и будь счастлив! Хотя когда голоден, то и простому хлебушку рад будешь. Но мне туда всё равно нельзя, не по чину, я ж хорунжий, а повара у нас в приказных ходят, редко кто до сотника дотягивает, вот любому кашевару и в радость над генеральским племянником поглумиться… Не пойду, лягу голодным, но гордым!
Однако гордость гордостью, а пока дотопал до конюшни, так мало что голодный, ещё и продрог как пёс.
Лето летом, а ветерок ночной на мокрый китель — так и простыть недолго."
"Но первым делом я обнял за шею белого араба, едва не выпрыгнувшего при виде меня из стойла. Он-то уж наверняка беспокоился обо мне больше всех, и не из меркантильных соображений, а чисто по дружбе.
