– Ну, что в вашем «Эйсидиси» хорошего? Что? Скачет хрен в коротких штанишках, поет не пойми по-каковски. А «Ласковый май», паря, это, я тебе скажу, все по правде. Я в армейку уходил под «Ласковый май». Мне девчонка невинность отдала под «Белые розы». И вот скажи мне. Заступаешь ты в наряд, дух, и служить тебе еще год и восемь. А в шинели лежит у тебя письмецо с гражданки. И что ты? «Эйсидиси» будешь петь?
– Не знаю, – потупился Игорь. – Я в армии не служил.
– Видал, Степа? Не служил он! Потому и надо вас учить, что вы жизни не знаете! Пороху не нюхали, откосили по институтам, зато «Эйсидиси» поют – пижоны городские.
– А по-вашему, только в армии жизнь узнают?
– Чудак-человек! А где же еще!
– Ну, допустим, я тоже не служил, – вступился за телевизионщика Ганин.
Серега отмахнулся:
– С тебя другой спрос. Ты – Москва, и середь нас вроде как юродивый. Как с планеты другой прилетел. Но вот ты, паря, – он упер палец в нос курчавому Игорю. – Ты мне на «Ласковый май» не гони. «Ласковый май» – это жизненно! А «Эйсидиси» твое – это как кошки в марте: хвосты подымут и орут.
– Ну, а «Пинк Флойд»? – не унимался Игорь. – Тоже хвосты подымут?
– Тоже, – кивнул Серега.
– А «Дорз»?
– Этих не знаю, но поди не лучше.
– Как вы живете? – Игорь развел руками, поняв, что деревню не переспорить. Добавил тише: – Темнота…
– Нормально живем, – сказал Серега, отправляя в рот новую порцию колбасы со сгущенкой. – Танк вон давеча откопали. А вы про нас кино снимаете.
– Кино! – всполошились телевизионщики и повскакали с мест.
– Мы же снимаем кино!
Про камеры с утра забыли и теперь бросились проверять их, виня себя за то, что уходит мимо камер такая яркая фактура. Потащили кривую, поломанную с вечера треногу, аккумуляторы, взялись нажимать кнопки и зачем-то на них дуть – с тревогой ждали, включится ли аппарат, пережил ли он недавнюю пьянку? Остальные остались допивать чай у костра.
– Девчонка-то дождалась? – уточнил у Сереги Ганин. – Та, которая невинность отдала под «Белые розы»?"
"– Куда там! – ухмыльнулся Серега.
– Через три месяца пришло письмо. Так и так, Сереня, нашла другого, прости и прощай!
Солодовников-младший пожевал задумчиво, но в следующий миг что-то вспомнил. Глаза его хищно блеснули.
– Я не понял, где мое утреннее «здравия желаю»? – спросил он Ганина. – Почему не доложился по форме?
Ганин прыснул со смеху, уткнулся в свою кружку, сделал вид, что увлеченно пьет чай.
– Я не понял? – Серега вскочил и заметался, бросая взгляды то на Ганина, то на Галю.
