Это по его пустому выражению лица читается, по глазам, в которых ни капли интереса. Холодные. Чужие. И это в какой-то степени меня, пусть и звучит глупо, радует. Проклятая ревность отпускает, позволяет спокойно дышать.
Когда заканчивается последняя пара, Руслан уходит первым, я же еще вожусь с рюкзаком. Язычок молнии заклинил, и от моих многочисленных попыток, он вообще срывается. А там между прочим четыре книги и тетрадки. Как с этим добром идти теперь — непонятно. Но я и тут не отчаиваюсь, накидываю на одно плечо рюкзак, открытой стороной к себе, чтобы можно было придерживать, и в таком виде выхожу в коридор.
Я может и прошла бы успешно до остановки, если бы не молодой преподаватель, который пробегает мимо меня, задев плечом. И из открытого отдела с грохотом выпадают книги. Ну что за несправедливость?
— Блин, — опускаюсь на колени, шумно вздыхая, и сокрушаюсь на молнию. Почему если не везет, то по всем фронтам, а не в чем-то одном? Например, в любви не срослось, то должно в учебе везти. Мне же кажется, черный кот пробежал дорогу везде, где только можно.
— Вечно у тебя все через… ну ты поняла, — звучит вдруг мужской голос, заставляющий каждый волос на моем теле вздрогнуть. Я даже несколько секунд не двигаюсь, пытаюсь прийти в себя, успокоиться. Пульс вон как зачастил, сердце волчком забегало.
Кое-как отрываю взгляд от книг, которые крепко сжимаю пальцами, и замечаю, что Руслан снимает с руки черный браслет-фенечку. А потом продевает его в отверстие пулера, подвязывает сбоку, чтобы хоть как-то соединить боковины рюкзака.
Я же смотрю на него с открытым ртом, и не дышу.
Вроде ерунда, а почему-то приятно. Что мимо не прошел, хотя мог просто переступить через разбросанные книги. Что вот свою вещь снял и пытается помочь. Проявляет участие к абсолютно чужому человеку. Ведь я для него именно такая — чужая.
— Надеюсь, так будет проще, — заключает Соболев. И этот его взгляд, направленный на меня, слишком внимательный, пронзительный вызывает мурашки. Меня будто берут в плен его лисьи глаза, берут и не отпускают, как оковы магии, от которой нет противоядия.
Сердце замирает, а щеки — они начинают предательски краснеть. Потому что я смущаюсь того, что происходит. Потому что вдыхать чумовой аромат парфюма Соболева, витающий вокруг нас, тоже жутко волнительно. И все это напоминает о том дне. О тех поцелуях. Когда руки и губы творили безумие. Когда мир вокруг кто-то поставил на паузу и позволял наслаждаться чувствами, о которых я пишу в своих книгах.
