Наконец их привели в гридницу, где уже ждали трое бояр – Вячемир, Доброст и Гостыня. Одетые в белые насовы, с длинными бородами – белой, пегой и рыжеватой, – они сидели в ряд на скамье близ княжеского стола и выглядели, будто сами «деды» – мудрые предки, явившиеся из Ирья судить неразумных потомков. Вся мудрость веков и поколений племени полянского таилась за их строгими морщинистыми лицами. Кожа их огрубела и потемнела от солнца и долгих лет, что еще усилило сходство с ликами деревянных чуров. В таких годах – с тех пор как появятся внуки – человек уже не совсем живой, а скорее житель пограничья между тем светом и этом, посредник между «дедами» в Закрадье и внуками на белом свете[18].
Посередине напротив входа, в дальнем конце длинного помещения, стоял на возвышении княжий стол – кресло с резной спинкой, украшенной головами змеев. Оно пустовало уже более полугода, с него убрали даже подушку, но тем не менее казалось, что кто-то все-таки смотрит с него в гридницу, оставаясь сам невидимым. На скамеечке слева от него сидела Ельга, Свен стоял справа, опираясь на свою сулицу.
Очень хорошо это зрелище знаменовало нынешнее положение дел в княжеском доме. Место главы и хозяина было пусто, а его молодое поколение – красота и мощь, – разделенные этой пустотой, разобщенные, каждый сам по себе, не имели ни прав, ни силы, ни власти. Между ними двоими пустота отцовского сидения зияла еще резче. Два цветущих ростка поднялись над старым Ельговым корнем, но законный отпрыск родился женщиной, а мужчина оказался запятнан рождением от полонянки.
Так они и остались, как две руки без головы, живые свидетельства того, как удача старого Ельга дважды допустила промах.
– Кто драку начал? – сурово хмурясь, спросил привычный к таким разбирательствам Вячемир.
– Он! – Легота и Шумята одновременно кивнули друг на друга. – Он, подлюка!
Этим старцев тоже было не удивить.
– Видоки кто? – Вячемир окинул взглядом остальных участников дела.
Выяснилось, что самое начало видели только сами трое – Шумята, Легота и Держак.
Еще видели Шумятины паробки, но они – его два братанича и один челядин – по неполноправному своему положению в видоки не годились. Пришлось допрашивать самих бойцов: кто кого первым толкнул, ударил, кто первым нестерпимое слово сказал…
– Я за драку продажу[19] заплачу, – говорил Легота, не отрицая, что первым от слов перешел к делу, окатив Шумяте рожу медовухой. – Только вы, старцы, уж если судите, то рассудите нас по делу.
