И чем больше она его вспоминала, тем труднее ей было представить, что сюда придет какой-то другой человек, наденет эти одежды, сядет на Ельгов стол…
Глядя на нарядный кафтан – от него так и веяло неведомой заморской роскошью, жаль, на желтом рукаве осталось небольшое пятнышко от мяса, и вывести его до конца так и не удалось, – Ельга пыталась представить облаченным в него Ингера сына Хрорика. Но вместо лица она видела размытое пятно, и знакомый кафтан уже казался чужим."
"Но вот она опомнилась – не за этим она сунулась в ларь.
Под платьем, на самом дне, лежало три меча. Один греческий и два франкских. У Ельга их за жизнь набралось еще больше, но один, который он больше всех любил, положили с ним в могилу. Еще один он за пару месяцев до смерти подарил Вуефасту, своему давнему соратнику, который женился на боярской дочери и жил в Киеве своим двором. Свен, как Ельга помнила, в тот день и еще несколько дней потом был очень мрачен и втайне озлоблен. Если бы отец подарил меч ему, это почти означало бы, что Ельг признал побочного сына полноправным членом своего рода.
Имея на руках подаренный им меч, Свен почти наверняка добился бы и княжьего стола.
Вот эти мечи. При жизни отца они висели здесь в доме на стене, вместе с другим оружием, своей красотой, высокой стоимостью и грозной мощью олицетворяя завоевания князя киевского. После погребения Ельга сложила их в ларь – чтобы не терзали душу своим видом и не наводили на мысль, что их хозяин еще вернется. Но когда она их убирала, на дне ларя обнаружился еще один меч, совершенно Ельге незнакомый.
Тогда она не обратила на это внимания – от горя и навалившихся хлопот голова у нее шла кругом. Подумала, что сбилась со счета и забыла, сколько их было – да и некогда ей было особенно об этом думать.
Но теперь время появилось. Осторожно, двумя руками держа за клинок в ножнах плотной кожи, она вынула меч и положила на желтый кафтан. Треугольное навершие рукояти и перекрестье показались ей просто черными, но, присмотревшись, она широко раскрыла глаза от изумления: их сплошь покрывал тонкий узор из серебра, потемневшего за давностью времени до почти полной неразличимости.
Но в свете близкого оконца Ельга видела каждую черточку, и это так потрясло ее, что она едва не отпрянула: это было все равно что наклониться над тихой водой и вдруг видеть в глубине целый город… или спящего исполинского змея.
Справившись с невольной дрожью, она вновь пригляделась.
