– Так они зовут умирающего бога?
– Я бы хотел взглянуть на него, – сказал Чик, раскручивая цепочку и глядя в мутное хрустальное окно.
– А Бастион по пути в Черный Коралл?
Чик с плохо скрываемым презрением посмотрел на Нимандра.
– Я сказал, что хочу взглянуть на умирающего бога. Чего непонятного?
– Я думал… – открыл рот Ненанда, и Чик тут же накинулся на него:
– А ты не думай, воин. Не твое это занятие. Время у нас есть. Время есть всегда.
Нимандр переглянулся с Клещиком. Брат пожал плечами, потом вдруг, сощурившись, улыбнулся.
– Твой бог, Нимандр?
– Да.
– Значит, навряд ли в скором времени умрет.
– Вообще никогда.
– О чем это вы двое? – спросил Чик и, не дожидаясь ответа, снова отвернулся к окну. – Умирающий бог должен когда-нибудь умереть.
– Жалость тебе неведома, о Великий? – поинтересовался Клещик.
– В твоем отношении – нет.
– Ну и славно. Я бы ее, пожалуй, не вынес.
Десра пристроилась возле Чика, смотрела вместе с ним из окна. Вдвоем они напоминали супружескую пару, союзников в борьбе с миром.
Левым локтем она почти касалась Чика, но прижиматься к нему не решалась. Вращающаяся цепочка служила своего рода металлическим забором.
– Сегодня никому не пить, – четко приказал Чик.
Нимандр вспомнил измазанные черным рты, выколотые глаза и поежился.
Из рощи к северу от Великого кургана наползал туман, сливаясь с дымом от костров. Стоянка паломников вокруг огромного холма напоминала вставшее лагерем войско. Ночное небо постепенно бледнело, свет восходящего солнца разгонял тьму, но черная завеса на юге была явно ему не по зубам.
Дорога, ведущая от городских ворот, петляла между курганами поменьше, где покоились сотни погибших во время битвы за Коралл: малазанцы, «серые мечи», рхиви, тисте анди, к'чейн че'малли. Дальше на запад тянулись вытянутые могильники – последнее пристанище жителей и солдат, защищавших город.
Провидомин шел в полумраке. Его окружали призраки – столько, что и не сосчитать, – и отовсюду будто бы доносились предсмертные стоны, вопли, отчаянные мольбы матерей и возлюбленных.
Когда он уйдет дальше, кто станет их слушать? Никто – и от осознания этого на душе становилось невыносимо тяжко. Не слышимые никем, призрачные крики будут оглашать пустоту, переплетаясь в воздухе и опадая на мокрую от росы траву.
Затем Провидомин словно шагнул сквозь портьеру и оказался на солнце; утренние лучи согревали ему лицо. Он стал подниматься на холм, где раскинулся лагерь.
