Или, по крайней мере, мудрее, ибо за страдания должно воздаваться, разве нет? Никто не желал мириться с тем, что сломленный так и останется сломленным, что он не сможет ни умереть (и тем самым лишить остальных необходимости лицезреть вопиющий пример упадка), ни восстановиться. Разбитой душе нельзя упрямиться, нельзя цепляться за свое жалкое существование.
Друзья отворачиваются. Знакомые исчезают. Несчастному остается царство одиночества, где нет ничего, кроме одиночества, и где одиночество – единственная награда за то, что ты выжил, несмотря на раны, несмотря на слабость.
Но кто бы не согласился хоть на такую участь, лишь бы не терпеть постоянную жалость к себе?
Впрочем, чувство жалости, как и прочие чувства, давно оставило тисте анди, и в этом Коннест Силанн видел одну из немногих добродетелей своего рода. Сострадательных взглядов он бы просто не вынес. А что до мучительных воспоминаний, то, оказывается, уживаться с ними можно удивительно долго. И одиноким он себя не ощущал: таково бремя всей его расы.
Хватало ли этого, чтобы облегчить тяготы отчуждения? В какой-то степени, да.
Тьма так долго хранила молчание, что даже чаяния услышать тихий голос родного мира обратились в прах. Потому неудивительно, что сейчас Коннест сидел у себя в комнате, окутанный сумраком и покрытый по́том, вместе с которым из тела словно выходило все тепло. Да, общим волеизъявлением они призвали Куральд Галейн в Коралл, но то была безликая сила. Мать Тьма оставила своих детей, и этого не изменить, сколько ни желай.
Тогда что происходит?
Чей голос обладает такой мощью?
Не шепот, но крик, полный… чего? Обиды. Возмущения. Гнева.
Кто же это кричит?
Коннест знал, что не он один ощутил всплеск силы; его наверняка почувствовал каждый тисте анди в Черном Коралле. И все они так же неподвижно застыли, расширив глаза от испуга и удивления. А возможно, и с надеждой.
Неужели?…
Надо сходить в храм, подумал Силанн, послушать Верховную жрицу: что́ она скажет? Как истолкует происходящее?… Вместо этого он отчего-то нетвердой походкой вышел в коридор, а затем поспешил наверх по лестнице, даже голова закружилась от пролетов.
Он направлялся в обращенные к югу покои владыки Рейка. Аномандр был там, он сидел в своем высоком кресле лицом к вытянутому окну, за которым далеко внизу бушевало море, раскрашиваясь во все оттенки черного и серебряного.
– Владыка, – с трудом переводя дух, вымолвил Коннест.
– Был ли у меня выбор? – спросил Аномандр Рейк, не сводя глаз с далеких бурунов.
