И не столько потому, что сумела обойти грузовики – снова оказаться на темной дороге, на ночном приволье, – сколько оттого, что почувствовала, пусть и запоздалую, радость, что ее не посадили в тюрьму за угон автомобиля. Значит, «Тандербёрд» не разыскивают. Она спасена! Ей казалось, что она только что разговаривала с жандармом на мотоцикле. Но она уже проехала двадцать километров в таком состоянии, что потеряла полное представление о времени.
Нужно было прекращать все эти глупости и вести машину назад в Париж. И забыть про то, что ей хотелось увидеть море. Поедет в другой раз. Поездом. Или потратит оставшиеся деньги на первый взнос на малолитражку, а потом за восемнадцать месяцев ее выплатит. Ей давно уже следовало так сделать. Она отправится не в Монте-Карло, а в какую-нибудь дыру, куда ездят такие, как она, с параличом воли.
Не в какой-то там воображаемый отель с бассейном, приглушенной музыкой и встречами под кондиционером, а во вполне реальный семейный пансион с видом на грядки, где предел мечтаний – обменяться во время сиесты интеллектуальными соображениями о пьесах Ануя с владелицей колбасной лавки, перед которой не обидно осрамиться, или же, в лучшем случае, не с ней, а с парнем, страдающим такой дальнозоркостью, что на ходу сшибает шезлонги; отличная из них бы вышла парочка, он и она, Дани Лонго, – они могли бы растрогать даже профессиональную сваху: «До чего оба прелестные, но как это грустно! Если у них появятся дети, то все деньги будут уходить на оплату счетов оптика».
Разумеется, можно издеваться над всем этим, можно относиться с презрением, но это и есть ее мир, другого она не заслуживает. Просто-напросто дура, которая из себя что-то корчит.
Если боишься даже взглянуть на собственную тень, то лучше не слезать со своего шестка."
"Шаньи. Разноцветные крыши Бургундии, огромные грузовики-тяжеловозы, выстроившиеся шеренгой перед придорожным рестораном, до Шалона 17 километров. Господи, ну как ей удалось втемяшить себе в голову такие ничтожные мысли и так перепугаться? И то же самое насчет Каравеля.
