Отец, который тогда командовал танковым батальоном, достал в части толовые шашки. Заложили их под валун, сверху яму прикрыли толстыми досками и рванули.
На глазах изумлённых зрителей кусок валуна весом, наверное, с тогдашнего меня, разметал доски, вылетел из ямы и по красивой дуге рухнул на крышу дома, проломив шифер и часть обрешётки.
— Ага, — засмеялся я. — Классное было зрелище. Бам! Хрясь! Бум! И нет крыши.
— Ну, перекрытие-то выдержало, — заметил дед. — Но слегка не рассчитали взрывчатку, это да.
Когда я вышел из душа, пришли гости, а стол был практически накрыт.
Бабушке, не выпуская изо рта горящей папиросы, помогала невысокая худая большеглазая женщина лет пятидесяти с обильной сединой в рыжих волосах. На скамейке рядом с дедом сидел лысый пожилой мужчина среднего роста в лёгком светлом костюме и летних туфлях.
— Вот он! — провозгласил дед, увидев меня. — Иди сюда, внук, знакомься!
Иосиф Давидович и Эсфирь Соломоновна Кофманы, так их мне представили. Юзик и Фира — так их звали дедушка с бабушкой и прабабушка.
Эсфирь Соломоновна работала медсестрой, а Иосиф Давидович, по словам деда, был ювелиром, что сразу меня сильно заинтересовало. Но во время войны он был танкистом, командиром легендарной «тридцатьчетвёрки». Как я узнал, сидя за столом, в начале сорок пятого года дед спас его — отогнал фашистов от подбитого танка, а потом, раненого, вытащил из-под огня. Со своей женой Фирой дядя Юзик (после третьей рюмки он потребовал называть себя так) познакомился в госпитале, где лежал после ранения.
"
"— У меня два спасителя, — сообщил он мне, блестя глазами. — Сначала твой дед, который не дал сдохнуть там, на окраине Будапешта. «Фердинанд»[28], сволочь, влепила снаряд точно в двигатель, я успел ответить и тоже попал хорошо. Наводчик у меня был от бога, Володька Буряк, на дистанции в километр телеграфный столб ломал одним снарядом, как спичку, погиб в том бою. Весь экипаж мой погиб. Один я выжил, дед твой вытащил меня, а потом Фирочка, в госпитале уже. Во мне пять дырок было, рёбра сломаны, левая нога перебита, общий сепсис начался… Если бы Фирочка не влила мне раствор пенициллина внутривенно — без разрешения, между прочим, чистое самоуправство! — я бы уже скоро тридцать лет как с богом разговаривал, или кто там есть… — бывший танкист поднял глаза к небу.
— Наливай, Лёша, выпьем за наших дорогих и любимых женщин, куда мы без них… Эх, Фирочка, как же мне тебе долг вернуть теперь, родная моя, — он обнял жену, приник к её плечу лбом.
