Поболтав от удовольствия ногами, продолжает:
— Подите в мои царские белокаменны чертоги
И приведите ко мне разлюбезного мово сына Одольфа.
Нужно мне с ним меж собой тайный разговор вести.
Пажи хором, в один голос, отвечают:
— Сей минут идем,
И Одольфа приведем!
Сделав саблями замысловатые движения, они, пятясь задом, спускаются в зал. В конце зала, у самого выхода, стоял Одольф, укутанный в конскую попону, чтобы его не узнали и не увидели в сумеречном свете зрители задних рядов.
Пажи сняли с Одольфа попону и под руки провели через весь зал на сцену.
Там они поставили его перед троном на колени. Пажи встали по бокам с обнаженными саблями. Одольф воздел глаза вверх, туда, где на вершине трона восседал Максимилиан:
— О, преславный Максимилиан-царь,
Разлюбезный мой родитель-батюшка!
Бью тебе челом о матушку-сыру землю:
Зачем любезного свово сына Одольфа призываешь?
Или что делать ему повелишь-прикажешь?
Максимилиан:
— Любезный Одольф, сын мой!
Не радостен мне ныне приход твой:
Ныне я известился,
Что ты от наших кумерических богов отступился
И им изменяешь,
А каких-то новых втайне почитаешь!
Страшись мово родительского гнева,
Поклонись нашим кумерическим богам!
Одольф встает с колен и с пафосом произносит:
— Я ваши, отец-царь, кумерические боги
Повергаю под свои ноги!"
"А верую я в Господа Иисуса Христа
И изображаю против ваших богов
Знамение креста! (крестится и крестит зал)
Содержу и содержать буду его святой закон!
Пажи от таких слов в ужасе падают на пол.
Царь Максимилиан в гневе топчет ногами трон, что-то кричит. Но его слова тонут в громе аплодисментов.
Занавес закрыли.
На просцениуме вновь появился подпоручик Акатьев. Тоном судьи он коротко сообщает:
— Я ведь предупреждал вас, что царь Максимилиан не только жадный, но и очень жестокий. За то, что сын его отступил от кимерической веры и принял и полюбил новую веру, справедливую, православную, царь Максимилиан решил казнить Одольфа.
Где-то за сценой что-то грустное заиграл корпусной духовой оркестр.
Солдаты вновь раздвинули тяжелый занавес.
Одольф перед смертью прощается с белым светом:
— Прощай, родимая земля,
Прощайте, родные поля,
Прощайте, солнце и луна,
Прощай весь свет и весь народ…
Одольф кланяется своему отцу:
— …и ты, прощай, отец жестокий!
И под сабельным ударом маршала-скорохода Одольф ничком падает на землю.
Но справедливое возмездие настигло Максимилиана. Он слышит высоко над собой громкий стук, затем жуткий женский вой.
