Облизываю губу, на него это действует вполне определенно. Притягиваю ближе и впиваюсь в губы. Он вкусный, пахнет мятой. Его рука скользит по моей ноге, затянутой в чулок, губы перемещаются на шею. Влажные поцелуи, парень стонет слегка, а я ничего не чувствую. Нет огня, нет желания. Как будто весь запас отдала тогда.
***После того вечера на дискотеке мы встречались каждый день. Страсть кипела и бурлила между нами, но Амин не торопился. Особенно после того, как узнал, что я все еще девственница. Он обрадовался этому, стал еще более нежным, называл меня чистой, только его сладкой девочкой, доводил до исступления, но останавливался каждый раз в шаге от невозврата.
Хотя надолго нашей выдержки не хватило. Уже через пару недель мы сдались. Я сама хотела дойти до конца, хотела подарить ему это счастье, хотела, чтобы именно он стал моим первым мужчиной. Амин отвез меня в домик в лесу, на берегу озера, который принадлежал его семье. Бабушка моя как раз уехала в санаторий, и я осталась на неделю одна. Он утащил меня в чащу леса, который стал для нас раем.
Это была самая счастливая неделя в моей жизни. Мы были вдвоем 24 часа в сутки. В первую же ночь я ему отдалась. Все было сказочно красиво. Свечи, шампанское, но самое главное — он! До сих пор помню его руки и губы. Он заклеймил меня навсегда прикосновениями, сжег своим пожаром. Было что-то звериное между нами, беспредельная нежность сменялась дикой страстью, когда мы рвали и кусали друг друга. Это было больше чем секс. Это была адская потребность коснуться, почувствовать, хотелось впиться в него зубами и оторвать себе кусок, слиться в единое целое, пробраться под кожу, чтобы не отпускать никогда.
***Мужские губы продолжают изучать мою шею, пальцы добираются до груди. Мой милый бармен тяжело дышит. Вижу, как его съедает страсть. А я холодна, хотя выгибаю шею сильнее, издаю протяжный стон. Все отработано и банально. Он хочет это слышать, и я даю нужную реакцию, которая отработана до автоматизма. Эта наука тяжело мне далась. Когда-то меня долго этому учили, потому что не хотела прогибаться, потому что умирала внутри от отвращения, что меня трогают чужие руки, погибала в душе и сопротивлялась, как могла.
Долго не сдавалась, но под тяжестью мужских ботинок ломаются даже самые сильные. Сломалась и я. Может, и не сломалась бы, но держаться было не за кого. А ради моей цели пришлось прогнуться. Был вариант наложить на себя руки, но тогда я бы не смогла найти то, что у меня отняли.
Малыш уже готов.
