И мы надеемся, будешь жить.
— Нет, я уже собрался ad patres[39]. Больше того, мне кажется, я говорю с тобой уже с того света… Поэтому не перечь мне. Будь настолько добр, пообещай, что сделаешь так, как я прошу…
— В этом можешь не сомневаться: я позабочусь о твоей семье. Вот только что касается Феодосии…
— Что именно?
— Ты не имеешь права навязывать ей свою волю. Сам знаешь, жена, мать у нас на Украине — всему голова."
"— Я не навязываю. Я же сказал — если она захочет… Спасибо тебе, брат. Теперь мне и помирать будет легче.
Идите! А Феодосия пускай войдёт…
Казаки вышли.
Под утро беглецы были разбужены громким плачем Феодосии — Мирон умер.
Похоронили его здесь же, на безымянном хуторе, в старом погребе, ибо нечем и некогда было выкопать в мёрзлой земле могилу. Поставили над ним наскоро сколоченный крест, постояли немного, пока Феодосия и дети, обливаясь слезами, припадали к дорогой могилке.
Метель утихла, над бескрайним заснеженным полем всходило слепяще-холодное солнце. Начинало морозить.
Обоз опять шёл на север.
2
Снега выпали в ту зиму такие, что лошади проваливались по брюхо. Поэтому только на десятый день вконец обессиленные беглецы добрались до Фастова.
Древний город встретил их мёртвой тишиной. На заснеженных улицах — никаких следов человека. На месте домов — обгорелые чёрные остовы, а те, что уцелели, стояли без окон и дверей. В закопчённых каменных стенах иезуитского коллегиума и костёла, некогда самых больших и красивейших зданий, которые теперь тоже зияли провалами окон, с криком носилось вороньё.
Обоз остановился на горе. Отсюда открывался широкий-вид на пойму реки Унавы и заунавские просторы. Вдалеке на фоне искристо-белого снега густо зеленела лента старого соснового бора, тянувшегося до самого Киева.
— Ох, роскошь какая, матка боска! — воскликнул Спыхальский, воздев руки кверху и нацелив в голубой простор свои рыжие усы. — Имел бы я крылья, то взмыл бы с этой горы и воспарил над всем этим краем аж во-он до того лясу! Эх, и завидую я, панове-братья, птицам, которые носятся высоко в небе и могут всегда, как только захотят, с высоты любоваться красотой этой!
— И правда, здесь красиво, — согласился Арсен.
— Не хуже, чем у нас в Дубовой Балке над Сулой… Только грустно как — ни одной живой души!
— До чего довели землю нашу! — с чувством сказал Палий. — И султаны, и ханы… И свои «янычары»… Вытоптали, выжгли, разорили дотла. Сможет ли она когда-либо подняться вновь?
Все молчали.
