– А в поезде девки на него заглядываются! Ну она его и заперла в купе! А он поет! Чернигов проехали – поет! К Москве подъезжают – поет! От Москвы отъезжают – поет!
– Тут-то ей тазик и пригодился, – пробормотал Макар.
– Чего?
– Я говорю, увлекательнейшая история! А Билан?
– А что Билан?
– Поет?
– Куда он денется? – удивленно отозвалась Нина. – У него судьбинушка такая.
Она пригорюнилась о чем-то над борщом.
Макар разглядывал Сысоеву со все возрастающим интересом, пытаясь решить задачу: прикидывается ли она или несет всю эту замечательную ахинею всерьез.
Поиску ответа мешал возникающий то тут, то там на задворках воображения Дима Билан, стирающий в тазике рубашки и поющий красивым голосом о тяжкой своей судьбе.
– Супчика горячего не хочешь ли? – обернулась Нина.
Макар не хотел супчика. Он хотел для начала разобраться, кто не был под присмотром в те двадцать минут, когда совершалось убийство.
– То есть вы не выходили из кухни?
– Отчего же, выходила. В комнату свою, переодеться.
– Переодеться, – повторил Макар и подумал, что в последнее время сплошь работает эхом.
То ли атмосфера Шавлова действовала на него отупляюще, то ли аромат борща, но он соображал медленнее обычного. «Я должен был сразу вспомнить, что Сысоева вышла к ужину в одном платье, а потом явилась в другом».
Зрительная память была у Илюшина без пяти минут фотографической. Но лишь после слов Сысоевой он вспомнил, что встретила-то она их в желтом, с цветочками по подолу, а после красовалась в фиолетовом. Без всяких цветочков.
Зачем станет переодеваться женщина посреди торжества, если только она не залила подол вином?
Ответ напрашивался сам собой.
«Я что, нашел убийцу?» – недоверчиво спросил себя Макар.
Хоть сейчас бери Нину под белы рученьки и проси: а предъявите-ка мне, любезная сударыня, ваши первые нарядные одежды! А это что на них? Следы крови? Ножом палец порезали? А почему кровь не вашей группы? Ах, чужой палец! А может, голову, а не палец, и не порезали, а пробили, и не ножом, а гномом?
Тут преступница рыдает и раскаивается в содеянном (то есть в том, что не сожгла платье сразу, как пришила старую каргу).
"
"Идеалистическая эта картина развеялась, едва Сысоева с некоторым смущением пояснила:
– Петруше не глянулось, как я одета.
«И ты пошла у него на поводу», – с сомнением хмыкнул про себя Макар. Он предполагал, что попробуй Петруша высказать недовольство внешностью жены, для садового гнома нашлась бы еще работа.
Но на щеках Нины зарделись два пятна.
