Он медленно, даже лениво обвёл взглядом голые плечи, ключицы, её махровый кокон и пальцы, судорожно сжимавшие на груди края полотенца. Дину тотчас кинуло в жар, лёгкое трепыхание в груди усилилось, переросло в дрожь.
Ситуация, конечно, жуть какая неловкая. Но всё равно — что же она так волнуется? Ведь он всего лишь… Нужного слова тоже подобрать не получалось.
— Значит так, послушай меня и запомни, — наконец заговорил он, и тон его Дине не понравился.
Тогда, на крыльце, он говорил совсем не так. Как-то расслабленно, насмешливо и будто играя, что ли.
Сейчас же его слова прозвучали колко, резко, твёрдо, как угроза.
— Если ты и твоя свора не прекратит травить Катю, то, обещаю, тебе будет плохо. Очень плохо.
Мысли судорожно скакали: какая свора, какая травля? О чём он?
Лизка, конечно, всем рассказала, что Катя заложила её Лаврентьевне, и, понятное дело, никто теперь не хочет с ней общаться. Но, во-первых, разве с ней кто-то до этого общался? А, во-вторых, она сама виновата. Времена, когда стучать на ближнего считалось гражданским долгом, давным-давно прошли.
А вот то, что Маринеску вторгся в её комнату, хамит и угрожает — вообще ни в какие ворота. Кем он себя возомнил?
— Оскорбят её — ответишь ты, — продолжал он, испепеляя её взглядом. — Унизят её — ответишь ты. Поняла?
— Да пошёл ты, — разозлилась Дина. Ещё бы ей какой-то вахлак не угрожал. — Твоя Катя — стукачка, и получает то, что заслужила.
— Это ты так решила? А кто ты такая? Самовлюблённая выскочка, которая только и может, что тупо исподтишка гадить.
Включи свой куриный мозг и…
— Ты вообще офигел? — возмутилась Дина. — За языком следи!
— Очень даже слежу, а то бы я сейчас не так с тобой разговаривал.
— Хамло. А с твоей Катей никто больше не будет нормально общаться. С такими, как она, не общаются.
Глаза его нехорошо сверкнули.
— Тогда тебе же хуже. Смотри, как бы с тобой не перестали общаться.
— Сказал тот, с кем даже никто не здоровается, — фыркнула Дина.
— Я тебя предупредил. И если ты не совсем отбитая дура, то ты меня услышала.
— Пошёл вон!
Этот короткий разговор неожиданно расстроил её сильнее, чем можно было представить. Дина заметила, что у неё даже руки мелко подрагивали, а на глаза навернулись слёзы. Хорошо, что Маринеску уже ушёл и этого не видел.
Но с чего он вдруг на неё набросился? Гадостей столько наговорил! Вот у кого куриный мозг — так это у его Кати. Никто же её за язык не тянул, а за пару дней настроить против себя всех — это уметь надо.
