Она и сказать ничего не успела, как он впился в её губы и целовал с таким исступлением, словно вот так давал выход ярости и боли.
Дина такого напора не ожидала, но почти сразу сдалась. А вскоре он уже ощущал под ладонями знакомый жаркий трепет, чувствовал, как она плавно выгибается в его руках, как страстно отвечает на его поцелуй.
— Когда-нибудь я не смогу остановиться, — тяжело дыша, хрипло произнёс Эрик. Он и сейчас с большим трудом заставил себя оторваться от её губ.
Дина молчала, пытаясь выровнять сбившееся дыхание.
Он прижимал её к себе, чувствуя, как понемногу она успокаивается.
— Ты любишь меня? — наконец спросила она после затянувшегося молчания.
— Люблю, — ответил Эрик и, точно в подтверждение своих слов, прижал её к себе покрепче. — Очень сильно люблю.
— И я тебя, — услышал в ответ. — Что произошло, расскажи? Я же вижу, что-то не так. Ведь ты же такой не только из-за того, что твоя мама знакома с Нонной, да?
Эрик отмахивался, а в груди вновь закипали раздражение и горечь.
— Мы ведь вместе.
Ты можешь всё мне рассказывать, как и я тебе. Иначе как же мы будем без доверия? Если у нас всё по-настоящему, мы не должны держать друг от друга секреты. Потому что тогда у нас ничего не получится.
После недолгой паузы он устало вздохнул.
— Ну… может, ты и права…
В конце концов, можно просто свихнуться, если держать всё в себе и никому не доверять.
73
Больше недели прошло с того вечера, как Эрик всё узнал. Мать по-прежнему жила в пансионе, точнее, ночевала и то не всегда.
Эрик знал, что она буквально сутками пропадает в больнице у Нонны — ухаживает.
Этого он не понимал. Уж там-то наверняка было кому за ней ухаживать. Но услышав на днях от матери новость, что Нонна очнулась и, похоже, идёт на поправку, он испытал облегчение.
Как бы противоречиво он к ней ни относился, но от мысли о том, что она может умереть, щемило сердце. И это, говорил он себе, вовсе не потому, что восемнадцать лет назад она его родила, а как раз вопреки. И когда мать ошарашила его просьбой поехать в больницу к Нонне вместе с ней, он отказался наотрез.
Нет, не знай он всей этой истории — обязательно бы поехал. Он и собирался раньше, ждал только, когда врачи разрешат посещение. Но сейчас… да он даже смотреть на неё не сможет.
И вроде Эрик не злился на неё, но чувствовал меж ними пропасть, ещё более неодолимую, чем прежде. Раньше хоть всё понятно было: она — директриса, Нонна Александровна. Та, которую все боятся, уважают, не любят и за спиной называют Чумой.
