Его заведение, когда-то призванное обслуживать надзирателей тюрьмы, было захвачено, как и весь портовый городок, взбунтовавшимися заключенными. Теперь вокруг царил хаос, от которого честный человек преждевременно старился. Однако денежки текли.
Хозяин завел привычку подсаживаться к капитану Шурк Элаль и Скоргену Кабану – Красавчику за их любимый стол в углу в периоды затишья в царстве хаоса, когда официантки и мальчики на побегушках носились не в панике, а солидно, когда дикий ужас в глазах сменялся усталым равнодушием и все в такой момент казалось правильным и разумным.
"
"Было какое-то спокойствие в капитане – в явной пиратке, если Странник писает точно, а он не мажет, – и особое изящество в манерах; хозяин ясно видел, что она смогла похитить у благородных не только монеты, но и культуру и стала остроумной, блестящей женщиной.
Похоже, он влюбился, причем безнадежно. Тяготы профессии и слишком частая дегустация местного эля превратили хозяина – по его же собственной честной и беспристрастной оценке – в развалину и погрузили в безразличие, которое он в лучшие дни называл деловой хваткой.
Выдающийся живот, круглый, как большой котел, и почти такой же, твою мать, засаленный. Громадный нос – на зависть Скоргену – с набухшими венами; волосы из угрей и из ноздрей вплетаются в усы – когда-то у косматых мужчин была такая мода, но, увы, прошла. Слезящиеся, близко посаженные глазки – белки пожелтели так давно, что и не верится, что когда-то они были другими. Передних зубов осталось всего четыре: один сверху, три снизу.
Все же лучше, чем у жены: она потеряла последние два, впечатавшись в стену, когда осушала бочонок эля – медный кран вышиб два выдающихся резца из десен; и если бы она ими тут же не подавилась, то оставалась бы с мужем, бедняжка. Когда она была трезвой, то пахала как лошадь.
Жизнь стала совсем тоскливой – и вдруг является блистательная, знойная пиратка-капитан! Как ни погляди, а приятнее общаться с ней, чем с чужеземцами, шастающими во дворец Бруллига Шайха и обратно, словно это их отчий дом, а потом торчащими здесь, сгорбившись над игровым столом – самым большим столом, между прочим, в этой проклятой таверне, и всего с одним кувшином эля на целую ночь, сколько бы их ни сидело за этой странной, чужеземной и нескончаемой игрой.
О, он был вправе потребовать долю, и они платили без возражений – хотя он так и не понял правил игры. И как же летали туда-сюда диковинные квадратные монеты! Но барыш заведения того не стоил.
