Просто ему попалось судно с непутевой командой…
– Ну что, Сергей Иванович, осмотр закончен, трофей вполне себе богатый, сахар-сырец, специи, кожа. Правда, все это в цене не в Вест-Индии, а в Европе, ну да ничего, пристроим как-нибудь. Вот донесение и судовые бумаги, передадите Зарубину. – Козельский протянул Бурову сумку с бумагами.
– Я мигом, только туда и обратно! – возбужденно произнес молодой человек.
– Вы не поняли, Сергей Иванович. Вам возвращаться не следует. Вы останетесь на «Чайке».
– Но как же так? Господин капитан распорядился, чтобы я был в призовой команде.
– И вы были в числе абордажной команды.
– Абордаж! – возмущенно, едва не выкрикивая это слово, произнес юноша и отступил на пару шагов. – И это вы называете абордажем? Да тут никто даже не сопротивлялся. Они сдались как бараны. Это не абордаж, а просто… просто…
– Сергей Иванович, держите себя в руках, – жестко, сквозь зубы процедил мичман. – Коль удостоились чести надеть мундир офицера российского флота, постарайтесь соответствовать.
– Соответствовать? Я? А я могу не…
– Можете. Любой может, как, например, Людовик французский, которому плевать на свою отчизну.
– И вы туда же, Иннокентий Игнатьевич.
В голосе Бурова было столько обиды, что Козельский все же не выдержал и, подойдя вплотную, тихо заговорил:
– Ваше высочество, прекратите. На вас сейчас смотрят матросы и солдаты. До этой минуты вы только росли в их глазах, не стоит ронять себя детским ребячеством. Они ведь прекрасно знают, для чего вы направляетесь на Ямайку, и по-настоящему гордятся тем, кого увидели у себя на борту.
Любовью же народа, армии и флота не пренебрегал ни Петр Великий, ни ваш батюшка. Я понимаю вас. Правда понимаю. Не могу передать словами, что я испытал, когда впервые ступил на борт корабля в чине мичмана. Как не могу описать, какую гордость испытываю от осознания того, что несколько дней буду безраздельно распоряжаться на борту этого судна, пусть и изрядно загаженного. Но ведь у каждого из нас свой долг. И ваш куда более важен, вот только он не на палубе корабля.
"
"Буров смерил Козельского обиженным взглядом, едва не вырвал у него из рук сумку, вскинул ладонь к околышу фуражки, четко развернулся и направился к трапу. Мичман Козельский почувствовал облегчение. Бог весть, чем для него обернется эта сцена, но сейчас его радовало хотя бы то, что все обошлось более или менее тихо.
Найдя взглядом матроса Лучкина, Козельский кивнул в сторону трапа, и тот, обреченно вздохнув, направился за царевичем.
