— Скажи мне все, что знаешь.
— Любаша…
— Скажи. Я все выдержу. Но я должна знать.
Колю Романова застрелили и закопали в котловане какой-то большой стройки. Это произошло больше месяца назад, и теперь над котлованом уже высятся три первых этажа высотного многоквартирного дома где-то на границе с Северным Казахстаном. Колю никогда не найдут. Вернее, его тело.
— Как ты поедешь домой? — голос Аэллы пробивался к Любе как сквозь подушку, казался далеким и невнятным.
— Домой… На машине… — рассеянно ответила Люба.
— Хочешь, я приеду за тобой?
— Не нужно.
— Или давай я позвоню Родику и скажу, чтобы он приехал и забрал тебя с работы. Ты там совсем одна… Я ведь не хотела тебе говорить… лучше бы, чтобы ты была с Родиком… такое известие, а ты одна…
Аэлла все говорила и говорила, но Люба не слушала ее. Сердце билось в груди мощными частыми толчками, которые отдавались в горле и в висках. Она с недоумением посмотрела на зажатую в руке телефонную трубку и положила ее на рычаг. Ей хотелось закричать в голос, изо всех сил, закричать, завыть, забиться в слезах, и чтобы ни перед кем не было стыдно, чтобы не нужно было сдерживаться и сохранять приличный вид.
Ей нужно было выплеснуть всю боль, все свое накопившееся за несколько лет напряжение и внезапно обрушившееся на нее горе. «Я больше не могу, — подумала Люба. — Я больше не выдержу. Я сойду с ума».
Почти ничего не видя от застилавших глаза слез, она ощупью вышла в маленькую комнату отдыха, дверь в которую располагалась прямо за ее креслом, бросилась на диван, прижала к лицу кожаную подушку, вцепилась в нее зубами и издала глухой протяжный вой.
Грудь разрывалась, виски ломило, внутри разливалась леденящая пустота.
Через четверть часа Люба Романова вышла из комнаты отдыха в кабинет и перезвонила Аэлле.
— Прости, что бросила трубку. Не справилась с собой, — устрашающе ровным голосом произнесла она.
— С ума сошла! Не вздумай извиняться. Я все понимаю. Ты действительно не хочешь, чтобы я приехала? Подумай как следует.
«Хочу, — подумала Люба. — Конечно, я хочу.
Хочу, чтобы приехала ты, и Родислав тоже чтобы приехал, и чтобы он все узнал не от меня, и чтобы пережил этот удар один, без меня, потому что у меня нет сил его поддерживать и утешать, и у меня нет сил набраться мужества и сказать ему. Я больше не могу. Я больше ничего не могу. Я умерла».
— Спасибо, Аэлла, я справлюсь.
«Я не справлюсь. Я больше никогда ни с чем не справлюсь. Я не смогу быть поддержкой ни Родику, ни Лельке, ни папе. У меня больше нет сына.
