Внизу по окоему помойного бака расхаживали едва видимые в темноте кошки.
– Ну, и чего ты там увидел? – спросила Гуттиэре, останавливаясь за кешкиным плечом, и пытаясь поглядеть поверх. Ее дыхание щекотало ему мочку уха.
– Зима. Ночь. Город. Кошки на помойке, – спокойно ответил Кешка.
– Ночь. Улица. Фонарь. Аптека, – в тон Кешке продекламировала Гуттиэре и добавила задумчиво. – Ты – удивительный. Ведь ты наверняка даже не слышал о Блоке. Где это Алекс откопал тебя?
– В интернате, – зачем-то соврал Кешка и сам себе удивился.
Зачем он соврал? И что скажет, если Гуттиэре начнет расспрашивать дальше?
Но Гуттиэре не стала расспрашивать. Она просто кивнула и почесала щеку об жесткое кешкино плечо.
– Ну что, Кешка, будем спать?
– Да. Спать, – согласился Кешка и направился к уже знакомому коврику.
Гуттиэре, как и вчера, проводила его удивленным взглядом, но ничего не сказала.
Очередной раз проснувшись, Кешка уже знал, что Гуттиэре на диванчике нет. Осторожно приоткрыв глаза (снаружи это было абсолютно незаметно), он обвел комнату внимательным взглядом.
Его ночное зрение сильно уступало зрению Друга, но все же значительно превосходило возможности обычного человека.
Девушка стояла у окна. Кешка видел ее словно нарисованный на стекле профиль. На ней было короткое красное платье без рукавов, с глубоким вырезом спереди и сзади. В голубоватом свете уличного фонаря платье казалось почти черным, а кожа Гуттиэре струилась матовым серебристым светом.
Волосы подняты в замысловатую прическу, босые узкие ступни с чуть подогнутыми пальцами осторожно, словно пробуя воду, переступают на холодном полу.
– Ты не спишь, я знаю, Кешка-Придурок, – звенящим шепотом произнесла Гуттиэре, и Кешка увидел, как шевельнулись ее губы. Шепот странным образом слышался как будто из другого угла комнаты. – Я сейчас буду танцевать. Тебе не нужно ничего говорить. Смотри и молчи. Это луна. Ты ее не видишь. Никто в городе не видит луну. А я ее чувствую.
Она управляет всем. Я танцую для Луны. И для тебя.
Танец Гуттиэре Кешка мысленно сравнил с прибоем. Такой же бегучий, изменчивый, и одновременно остающийся на месте, как будто бы из себя самого порождающий все новые и новые волны, похожие и в то же время непохожие на предыдущие. Хрупкое тело Гуттиэре неправдоподобно гнулось в ночном обманчивом свете, серебристые руки взлетали над головой в древнем жесте не то проклятия, не то благословения.
