Гуттиэре явно готовила его сама. Федя, по-видимому, поел раньше.
– Нравится? – спросила Гуттиэре.
– Нет, – ответил Кешка, налегая на хлеб, и дипломатично добавил. – Перца много. Нюх отбивает.
– Ну и черт с тобой, – равнодушно отмахнулась Гуттиэре, потом вдруг заинтересовалась. – А зачем тебе нюх? Тебя Алекс что, вместо ищейки держит?
– Так мальчик тоже от Алекса? – обнаружил себя Федя. – И в каком же качестве он его к тебе э-э-э… приставил?
– Не твое собачье дело! – огрызнулась Гуттиэре.
– Ира, ради всего святого… – начал Федя, молитвенно сложив руки перед грудью.
– Никакая я не Ира! – взвизгнула Гуттиэре. – Нету больше Иры, нету, слышишь?! И катись отсюда! Мы с Кешкой спать будем.
Федя послушно поднялся, а Кешка лишь изумленно крутил головой. Вообще-то, по тем законам, которые он усвоил в последнем из наблюденных им миров, Феде сейчас полагалось стукнуть кулаком по столу и заорать что-нибудь вроде: «Заткни пасть, сука! И слушай, как все сейчас будет! Иначе я тебе…»
Но Федя, похоже, не был насельником этого мира.
Он оделся в прихожей, застегнул до самого подбородка куртку-пуховик, из которой кое-где торчали жалкие и одинокие перышки, и уже на пороге тихо сказал Гуттиэре, которая вышла его проводить:
– Ира, я прошу, я умоляю тебя! Брось все это! Вернись домой! Давай попробуем еще раз! Я помогу тебе всем, чем смогу!"
"– Чем смогу! – негромко, но визгливо передразнила Гуттиэре. – А что ты можешь-то! Ни-че-го! Денег у тебя нет, домой мне ход закрыт, сам знаешь, у тебя жить тоже нельзя – мамочка не пустит! Ах-ах-ах! – тоненьким, непохожим на свой собственный голосом заахала девушка.
– Дюшенька, кого это ты привел?! Господи, да ты посмотри на нее внимательно! Она же конченный человек… А что? – Гуттиэре как-то разом сникла и последние ее слова Кешка уловил только благодаря нечеловечески острому лесному слуху. – Я же и вправду конченная. Все правда…
– Ирочка… Иришка… – задохнувшись, прошептал Федя и, склонившись, поцеловал отчаянные глаза. – Давай попробуем. Все наладится…
– Иди отсюда, – по-змеиному прошипела Гуттиэре, уперевшись ладошками в федину грудь и выталкивая его на площадку.
– Иди! Навязались благодетели… на мою голову…
Когда девушка вернулась в комнату, Кешка стоял у окна и, отодвинув занавеску, внимательно смотрел вниз. На жестяном подоконнике лежала голубоватая подушечка снега с рассыпанной по ней лузгой от семечек. Наверное, кто-нибудь, может быть, даже сама Гуттиэре, зачем-то высыпал шелуху в форточку.
