Долг разделенной пищи и воды – так называлось это на эзотерическом, тайном языке Леса, которым Кешка владел, сам не подозревая об этом. Зверь и человек жили в его сознании не одновременно, но закономерно сменяя друг друга, и каждый из них лишь смутно догадывался о существовании соседа.
Рыжую суку он отыскал с трудом, лишь благодаря лесному нечеловечьему нюху и умению ходить по самым явным песьим дорожкам. Она лежала под мерзлым железным навесом, втиснувшись в вонючую щель между двумя деревянными мокрыми ящиками, обитыми железом.
Снег под ней пожелтел, и лишь взглянув на нее, Кешка понял, что едва не опоздал.
Он поманил ее, и она, словно узнав его, с трудом поднялась на тощие, почти лишенные шерсти лапы, потянулась дрожащей мордой. В глубине ее отчаяных, умирающих глаз зажегся какой-то слабый огонек. У Кешки тоже затряслась нижняя губа. Он прикусил ее, вытащил из кармана заранее припасенный кусок вареного мяса, бросил в щель.
– Прости, я не мог раньше, – прошептал он, помня о том, что собаки Города понимают человеческую речь.
Сука снова опустилась на вонючий снег и не жадно, а как-то устало и безнадежно мусолила мясо.
– Идти, идти, тепло, – снова поманил ее Кешка, понимая, что именно сочетание голода и холода отнимает последние силы у его первого городского друга.
Оставив мясо, сука сделала несколько неуверенных шагов, вышла из щели, слабо махнула облезлым хвостом, покачнулась и задрожала под порывом ледяного ветра.
Где-то наверху захлопал-задребезжал полуоторвавшийся жестяной лист. Становилось очевидно, что идти умирающая псина не в состоянии. Секунду поколебавшись, Кешка подхватил ее на руки. Сука попыталась было зарычать, но получилось что-то вроде жалобного стона.
Кешка осторожно провел рукой по покрытой сероватой коростой спине и издал успокаивающий воркующий звук на языке Друга.
Псина на его руках забилась в истерике, напоминающей агонию. Кешка лишь сильнее прижал ее к себе и перешел на человеческий язык.
– Хорошо, все хорошо. Есть, спать, много спать, отдыхать…
Псина снова затихла, повисла грязной половой тряпкой, которой вытерли что-то крайне неаппетитное. По внутренней дрожи, сотрясавшей ее истощенное тело, Кешка знал, что она не успокоилась, а лишь исчерпала последние силы. Кешка ругал себя.
