Мыслю, дня за три-четыре все решится.
На богатом постоялом дворе справа от ворот слободы Андрей проспал почти сутки, после чего еще несколько дней напролет занимался с холопами рубкой на бердышах, на саблях, на рогатинах, игрался ножом и кистенем. Он слишком нервничал, чтобы спокойно читать, писать письма или даже сидеть и пить вино. И иного выхода своему беспокойству не видел.
В день святого Феодула[15] на постоялый двор заявился боярский сын Скуратов и, расплывшись улыбкой кота, укравшего кусок вырезки, сообщил:
— Тебя, княже, государь к себе кличет.
— Постриг-то он принял али как?
— Изволит себя игуменом звать, княже. Но обетов никаких не давал.
— Пусть как угодно называется, лишь бы долг свой исполнял. — Андрей зачерпнул у амбара свежего снега, обтерся: — Полель, прибери оружие, принеси рубаху чистую и ферязь. Нехорошо к царю потным и обтрепанным являться.
— К царю, к царю, — довольно подтвердил Малюта. — Бояре сказывали, как весть об отречении по Москве пошла, люд тем же днем у палат митрополитских сбираться начал.
И уговаривать никого не пришлось. На второй день в столице в богатой одежде со двора и высовываться не стоило. Били всех, в ком человека знатного подозревали. А иные горожане к Пимену в трапезную прорвались и сказывали: иной клятвы, мол, кроме как государю Иоанну, признавать не хотят, иной никому давать не станут, а кто сие истребовать посмеет, того, ако клятвопреступника, у него же на кухне живьем в масле сварят. Дума и собраться не смогла, архиепископ кланяться государю с покаяниями общими отправился.
Так спешил — ровно мы, всю ночь лошадей гнал. С ним бояре думные были, шапок бобровых пять штук видел, а кто — не ведаю. Стоял далеко, не видно.
— Ну, что тут скажешь? Коли так, в кельи нам с тобой еще рано. Погуляем еще в чистом поле да по быстрым рекам. Веди, боярин Скуратов. Где там Иоанн меня принять изволит?
Царь, как ни странно, опять пребывал у алтаря. За прошедшие дни он осунулся, под глазами темнели мешки, щеки втянулись, выдавая долгий и суровый пост.
Однако в этот раз ради гостя свою молитву он прервал, сделал несколько шагов навстречу, и Андрей вздрогнул, встретившись с ним взглядом: взор государя ныне был столь же пронзителен и страшен, как взор поставленного под шатром лика.
— Я так понял, ты не оставишь в покое мою душу, князь?
— Ты хотел служить Богу, государь? Я всего лишь выполнил твое желание. Ты получил возможность спасти истинную веру, сохранить на земле православие. Иди и исполняй свое предназначение.
