— Где это видано — конницу лесом вести?! — мотнул головой князь Хворостинин. — Да еще несколько тысяч! Не пройдет…
— Да брось ты, Дмитрий Иванович, — отмахнулся князь Сакульский. — Нечто на охоту никогда не ездил? Коли шибко захочется, так и конным проскочишь. Без суеты же, ножками, коня в поводу ведя, так и тысяча, и две пройдут. И десять пройдут, и пятнадцать. Может, и тягомотно, да надо всего верст пять вокруг крымчаков одолеть. За два часа управятся. Ну за три максимум.
— Дело Андрей Васильевич предлагает невиданное, но уж больно соблазнительное, — подвел итог князь Воротынский.
— Ради такого можно попробовать и через чащобу конницей пройти, и завалы лесные раскидать. Места мне знакомые, княжество рядом. Засек тут отродясь не бывало, болот тоже. А стволы поваленные или иной бурелом мы в несколько сотен рук всяко расчистим. Посему решаю так… Пятнадцать тысяч детей боярских с собой забираю, татар лесом обхожу и нежданно бью им в спину со всей своей силушки, что только в руках и рогатинах наших имеется.
Ты, князь Дмитрий, здесь за старшего остаешься, и как наступление наше услышишь, то тоже бояр в стремя поднимай и нам встреч по татарам бей, для полного их запутывания. Пусть знают, что сила в гуляй-городе осталась, а на них свежие сотни от Москвы наступают. Бог даст, встретимся с тобой на поле бранном, как басурман стопчем до последнего. А нет — так не стыдно будет на суде Страшном Господу ответить, как голову сложили. Помолимся, други. И исполним свой долг ратный до конца пред государем нашим и землей отчей.
С Богом!
Как, когда ушли в чащу боярские сотни, князь Сакульский не видел. Как они в ложбине на ночлег укладывались — так он больше о них и не слыхивал. С рассветом же и вовсе забыл, иных дел хватало. Людей служивых у него осталось так мало — по пальцам можно пересчитать. Зато ручных пищалей — тысячи и тысячи. По его приказу стрельцы пищали эти собрали, сколько нашли, зарядили со всем тщанием, и возле каждого из них к восходу солнца стояло по десять готовых к бою стволов.
Это преимущество придавало бодрости князю и уверенности самим стрельцам.
— Татары, татары! — Тревожный клич поразил своей обыденностью.
Конная лава ринулась на гуляй-город, перемалывая останки былых товарищей в неразборчивое месиво, из бойниц между щитами в еще живую плоть ударили залпы, кромсая, дырявя, разбрасывая тела и туши, ударились о верхние края бревенчатых щитов концы лестниц, взбежали наверх татары, в них ударили снизу залпы стрельцов.
