В понедельник утром у вас встреча с комиссаром полиции в министерстве внутренних дел, днем – назначено дознание. Я понимаю, что это формальность – мы потребуем отсрочки, но я не знал точно, захотите вы там быть или нет. Поэтому я попросил его прийти в понедельник в шесть. Может быть, это пустая трата времени, но я подумал: вдруг вы захотите его увидеть. Его фамилия – Фроггет. Эдмунд Фроггет.
Глава двадцать восьмая
Все дни с момента убийства группа Дэлглиша работала по шестнадцать часов в сутки, но в субботу, когда большинство подозреваемых покинуло Лондон на уикенд, свободного времени прибавилось.
Воскресенье Дэлглиш, Кейт и Пирс сделали себе днем отдыха. Никто не посвящал остальных, как собирается его провести. Словно каждый хотел отдохнуть и друг от друга. Но с наступлением понедельника покой был нарушен. После утренних совещаний в первой половине дня состоялась пресс-конференция, на которую Дэлглиш скрепя сердце пошел, посчитав, что несправедливо пропускать свою очередь. Убийство в самом центре судебного института и широкая известность жертвы придавали особую пикантность преступлению, и пресса проявляла к нему повышенный интерес.
Но к удивлению и радости Дэлглиша, в прессу не просочились некоторые детали, вроде парика и пакета с кровью. Полицейские власти ограничились сообщением о том, что жертву закололи кинжалом и убийцу непременно найдут. Более подробная информация могла на этом этапе только повредить следствию, но было обещано сообщать новости по мере поступления.
Формальности, связанные с отсрочкой дознания, закончились ближе к концу дня, и Дэлглиш на время забыл о шестичасовом посетителе. Но точно в назначенное время Пирс привел Эдмунда Фроггета – только не в комнату для посетителей, а в кабинет Дэлглиша, где тот в это время находился.
Фроггет сел на предложенный Дэлглишем стул, бережно положил на стол большую, плоскую папку, перевязанную бечевкой, снял шерстяные перчатки, положил их рядом с папкой и стал разматывать длинный, вязаный шарф.
Его нежные, как у девушки, руки были белые и очень чистые. Этого невзрачного низкорослого мужчину нельзя было назвать уродливым или вызывающим отвращение – возможно, из-за спокойного достоинства человека, не ожидающего многого от этого мира, и чье кроткое поведение не имело в себе ничего от подобострастия. На нем было тяжелое пальто из грубого твида, хорошего кроя и, по-видимому, изначально дорогое, однако великоватое для его худого тела.
