Возможно, это была та женская красота, которая быстро сменяется смазливостью, а к старости вообще исчезает. Но сейчас даже волнение и следы недавней болезни не смогли разрушить эту безукоризненную красоту.
– Сожалею, что вы были нездоровы, – сказала Кейт. – Вы уверены, что вам не трудно говорить с нами? Мы можем прийти в другое время."
"– Благодарю, но лучше поговорить сейчас. Со мной все в порядке. Просто печеночная колика – что-то не то съела или какой-то вирус. Скажите, что случилось? Ее проткнули ножом? В четверг мне об этом рассказал по телефону мистер Лэнгтон, и в утренних газетах сегодня сообщали, но толком ничего не известно.
Простите… садитесь, пожалуйста. На диване удобно.
– Пока особенно нечего рассказывать, – сказала Кейт. – Мисс Олдридж убита ножом в сердце вскоре после семи сорока пяти в среду вечером. Предположительно собственным стальным ножом для разрезания бумаги. Вы помните этот нож?
– Этот кинжал? Скорее уж кинжал, чем нож для разрезания бумаги.
Она держала его в верхнем правом ящике и вскрывала им почту. Страшно острый. – Она помолчала и тихо спросила: – И нет сомнений, что тут убийство? Может, все-таки несчастный случай? Она не могла сама это сделать?
Молчание полицейских было достаточным ответом. Помолчав, мисс Беддингтон продолжала:
– Бедняга Гарри! Какой шок для него – найти ее в таком виде. Мистер Лэнгтон сказал, что именно Гарри первый ее увидел. Но хуже всего ему – я имею в виду мистера Лэнгтона.
Совсем перед концом его срока. Его дед был главой коллегии перед ним. «Полет-Корт» – вся его жизнь. – Фиолетовые глаза увлажнились. – Это убьет его.
Возможно, чтобы снять напряжение или по какой другой причине, известной только ему, Робинс сказал:
– Прекрасная комната, мисс Беддингтон. Трудно поверить, что находишься всего в нескольких милях от Мраморной арки. Это ваш дом?
Кейт сама хотела задать этот вопрос, но не решалась, понимая, что никаких оснований для этого нет: жилищные условия мисс Беддингтон вряд ли забота полиции.
У Робинса этот вопрос прозвучал естественно, как бы само собой, и Кейт в очередной раз подумала, что его взяли на службу ради того, чтобы робкие или недоверчивые люди поверили, что столичная полиция в достаточной мере укомплектована «маменькиными сынками». Он был верным прихожанином местной методистской церкви, не пил, не курил и был проповедником без духовного сана.
