А вот финал…
— Ты понимаешь, Лёля, что ты сейчас говоришь? — спросил он.
— Отлично понимаю. И… так же понимаю, что инициатива наказуема, так у нас говорят.
— Что?
— Что ты можешь решить, будто я пристаю или навязываюсь.
— Откуда у тебя мысли-то такие завелись в голове, — рассмеялся он. — Лёля, мы всё решим, обязательно. Дай руку.
Я послушалась — было интересно, что он скажет или же сделает.
— Держи, — вложила свою ладонь — в его.
— Я, Михал Себастьян Соколовский, обещаю снять с себя все иные обязательства и взять тебя, Ольгу Филиппову, в жёны, — и добавил силы, и серебристые искры окутали лёгким облачком наши сомкнутые ладони.
Я хотела ответить, но он не дал, накрыл мои губы второй ладонью.
— Не говори сейчас ничего, Лёля. Ты свободна, в отличие от меня, ты вольна распорядиться собой, как захочешь.
— Кажется, я… распорядилась. Не хочу никого другого, кроме тебя, и никак более распоряжаться тоже не хочу.
Дотянулась и поцеловала его, сама. Вот так.
И мгновенно оказалась у него на коленях — магией помог себе, что ли? Сидел же, еле шевелился.
А тут — прямо выздоровел, да?
Впрочем, я ж разве против? Потому что мне стало так хорошо, и так радостно, как не было давненько уже, а может быть, и вовсе никогда. Мы целовались, как юные студенты, которые долго ходили друг вокруг друга и наконец дорвались, как герои какой-то древней легенды, как персонажи любовного кино, как… Как мы и только мы.
А потом ведь ещё и добрались в один короткий теневой шаг до его, как я поняла, личных покоев.
— Что там было про рану, на которой нужно сменить повязку? — спрашиваю, а пальцы-то развязывают тот самый хитрый узел на платке.
— Что-то было, верно. Потом подумаем. Сейчас есть дела поважнее.
— Это какие же? — поднимаю бровь.
— Кажется, самая прекрасная женщина на свете неожиданно пришла ко мне, и ей совершенно необходимы любовь и ласка. А ещё поддержка и защита, и восхищение, и восхваление.
— Пришла и останусь, — киваю.
Держу его за руку, любуюсь.
Алексей заглядывает, когда мы как раз держимся за ручки.
— Ольга Дмитриевна, как вам удалось уложить его? Упрямый же, как баран!
— Как-то удалось, — улыбаюсь я.
— Вот и славно, тогда я сейчас принесу зелье от Василь Васильича, и перевяжемся.
Он и впрямь приносит зелье, и чистое полотно, и меняет повязку — и очевидно, делает это не в первый раз, потому что ловко и умело. Наверное, если жить в доме Соколовского, и не такому выучишься?"
"А потом он уходит и прощается до завтра.
