А Соколовский вновь берёт меня за руку и целует пальцы.
— Но… тебе не станет хуже? — интересуюсь я на всякий случай.
— Только лучше, обещаю. Мы будем осторожны и трепетны, и изысканно нежны. Сегодня. А завтра — посмотрим. Как нам захочется.
— Будет и завтра? — смеюсь?
— Будет и послезавтра, и ещё потом, и всегда.
— Вот и отлично, — успеваю сказать, прежде чем упасть в поцелуй.
29. По заслугам расчет
29. По заслугам расчёт
Вызов Болотникова застал нас обоих в постели.
Накануне мы уснули очень не сразу, потому что столько всего накопилось, и сказать, и сделать, и коснуться, и обнять, и дотронуться, и шептать на ухо разные глупости, которые ни за что не повторишь при свете дня и громко.
И утром тоже совершенно не торопились вставать — потому что воскресенье и куда торопиться?
Мы отгородились от мира всякими-разными заклятьями, и ничего не слышали о том, что там делал в доме Алексей и что творилось снаружи. И даже то, что сквозь не замёрзшие окна в щель между портьерами заглянуло февральское солнце, не заставило нас подняться с постели.
И в этом благолепии — вызов Болотникова.
— Лёля, можешь дотянуться до сюртука, он на стуле?
Да, мне в тот момент, гм, это было удобнее. Я и дотянулась. И чуть отодвинулась, чтобы ни при каких обстоятельствах не попасть в передаваемое изображение. Впрочем, была изловлена свободной рукой и прижата к телу.
— Доброго тебе утречка, смертушка. Вижу, жив и благостен, вот и славно. Собирай свои кости да приходи обедать.
А если Ольгу Дмитриевну по дороге найдёшь и приведёшь, так тем и лучше. Очень уж познавательная у нас тут беседа.
Вот так, можно сказать — прямой приказ начальства. Значит, будем вставать и собираться.
— Я схожу домой и переоденусь, — сказала я ему.
— Конечно, — кивнул он. — Я загляну, и отправимся.
— Ты можешь? Заглядывать, отправляться?
— Я сегодня всё могу, — улыбался он, но я видела — движения ещё скованные.
Ну да, если тебя подрали, то нужно восстанавливаться.
Мы поцеловались, и я отправилась к себе, едва ли не напевая.
Дома моему явлению изумились.
— Где это вы пропадали всю ночь? — Лукерья по обыкновению хмурилась.
— В хорошем месте, — просияла улыбкой я, сегодня мне было всё равно, что обо мне думают, и я была готова любить весь мир.
— Слухи ж пойдут, — она рассматривала меня с каким-то болезненным, как мне показалось, любопытством.
— А не болтайте, ни вы, ни Надежда, и никуда они не пойдут.
