— Ничего подобного, на беседу с Ольгой Дмитриевной у меня достанет сил хоть когда, — смеётся Соколовский. — Принеси там, не знаю, чаю, поесть что-нибудь ещё, да и ступай.
— Куда это мне ступать? Василь Васильич сказал, что вам надобно повязку на ночь сменить.
— Вот на ночь и сменишь, а пока ступай, дай поговорить.
Я смеюсь — явно же не в первый раз у них такая беседа.
Впрочем, Алексей и вправду приносит чай и ещё пирогов, и уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. А Соколовский тут же бросает на ту дверь магический запор и берёт меня за руку.
— А теперь о важном, Ольга Дмитриевна.
— И что же у нас сегодня важное? — усмехаюсь легко.
Конечно же, сама пришла, но… хорошо ли я знаю, зачем пришла? И уверена ли?
Вообще дома, доведись до меня, стала бы я поддерживать хоть какие-нибудь отношения с мужиком, который сказал бы мне что-нибудь похожее? Но я не смогла с ходу придумать ничего похожего в реалиях дома. Потому что дома или ты женат, и у тебя штамп в паспорте и обязательства, или нет, и всё.
И не бывает никаких фантомных невест, которым нужно хранить верность, или что там ещё.
А как правильно поступить здесь, я так до конца и не поняла.
И я не знала, помнит ли он тот наш полубредовый разговор, где у него определённо была температура, а у меня кружилась голова от слабости после непростого боя.
— Мы, Лёля. Это, наверное, самое важное. И спасибо нашей Лисе Патрикеевне, что позволила нам сказать это друг другу.
Он не сводил с меня взгляда. Вот так, Оля, получи.
Помнит, всё он помнит. И… что это значит?
— И что это значит? — спросила я быстро и тихо.
— А вот давай думать, что это значит. Но знай, нет никого другого в целом мире, кого бы я желал назвать своей. Только тебя. И раз ты вернулась и говоришь сейчас со мной, я смею надеяться, что тоже для тебя что-то значу.
Я прямо задумалась — как сказать-то? Тогда, в больнице у Зимина, я тоже была слегка не в себе и просто сказала, что думала. А сейчас?
— Да, Миша, значишь. Всё так. Но… кажется, я уже ничего не понимаю в этих ваших дурацких магических клятвах.
Мы не сможем быть вместе, потому что ты обещался кому-то там, кого не видел ни разу в жизни и о ком ничего не знаешь. И так навсегда, да? Скажи, этот человек, который всё придумал, он не был тайным врагом твоего отца? И не хотел ли просто извести его род таким хитровыворотным образом?"
"— Ну ты скажешь, извести. Нет, он, как я понимаю сейчас, мог вести себя легкомысленно, но не подло.
