Звери, вырвавшиеся из клетки.
Отец Василий мысленно остановился, заставил замолчать расфилосовствовашийся внутренний голос. Он почувствовал, что внутри закипает ненависть к этим дум беглым заключенным. Они ведь не гнева, а жалости достойны. Темно у них на душе, не видят они света, не ведают любви к ближнему, как не изведали наверняка и любви ближних к себе. Мечутся по стране, из зоны в зону, пытаются жить по придуманным ими же законам и думают, что вершат свою судьбу.
А у них впереди только бездонная и черная бездна. Гибнущие души, не ведающие спасения, не знающие раскаяния.
Смотреть на них горько, как на слепых, которые идут, выставив вперед себя руки и думают, что идут к свету. Но не знают они света, не пробился он в их изъеденные уголовной ржавчиной корявые души. А впереди только тьма и муки чистилища. А сколько тепла и любви они могли бы дать окружающим, проживи они другую жизнь, более чистую и светлую.
Отец Василий наконец нашел брошенную заточку, которая закатилась после его пинка в остатки старого, еще прошлогоднего, судя по всему, кострища. Вот она, заточка. Кусок стального прута, заточенного с одной стороны и насаженного на грубую самодельную деревянную рукоятку. Орудие для подлого убийства исподтишка, в темноте, в почки, чтобы жертва долго мучилась. Или в подмышку, в незащищенное бронежилетом место, как был убит его друг Мулла во время бунта в тюрьме.
Но теперь, глядя на это оружие, отец Василий не испытывал злости или горечи, как это было раньше. Только грусть, мучительная грусть. Он наклонился и поднял заточку, которая лежала в старой золе на обрывке какой-то бумажки. Небольшой клочок с обгорелыми краями размером не больше чем в половину странички. Что-то толкнуло священника, и он поднял листок. Повернувшись к свету заходящего солнца в дверном проеме, увидел, что это стихи.
Всего два четверостишья, уцелевших в огне костра:
Не стремитесь вернуться в прошлое,
Что на сердце оставило шрам —
Из циничных поступков и пошлого
Не удасться воздвигнуть храм.
Не стирайте с лица отчаянье,
Не разглаживайте морщин —
Не озлобленность, а раскаянье
Из подростков кует мужчин.
По телу священника пробежали мурашки. Это был как знак свыше, как напоминание и совет.
