– О каком пожаре?
– О пожаре далеких дней. Или наш поцелуй был недостаточно долог?
Краска бросилась ему в лицо. Он медленно снял очки и стал тереть пальцами лоб и виски.
Наш поцелуй прощальный был так долог…На улице среди глубокой ночи –Пожар далеких дней.– Ты догадалась, – тихо сказал он. – Впрочем, что ж удивляться, ты должна была догадаться. Может быть, ты вообще единственная, кто мог это заметить.
– Не преувеличивай, любой, кто этим интересуется или занимается профессионально, мог заметить. Другое дело, что такие люди не читают литературу, которую ты переводишь.
Для них это слишком примитивно. А те, кто читает боевики и триллеры про ниндзя, якудзa и прочие страсти, вряд ли интересуются японской классической поэзией. Так что вероятность распознавания подделки была достаточно мала. Тебе просто не повезло со мной.
– Но ведь это не преступление.
– Конечно, нет, – успокоила его Настя. – Волноваться не о чем. При условии, что автор поставлен в известность. Поставлен?
– Да, он знает. Собственно, на этом все и построено.
Он знает, что его тексты годятся только для употребления в качестве бумаги. Можно отнести в туалет, можно сдать в макулатуру. Он блестящий фантазер, придумщик и знаток специфики, но писать он не может вообще. Совсем не может. Словарный запас – как у десятилетнего ребенка. Этого не смог бы читать даже самый тупой потребитель. Зато он продает свои рукописи по баснословно низкой цене. Фактически даром отдает. Ты, вероятно, знаешь, что за границей цены не такие, как у нас.
Там и жилье, и машины намного дешевле, и то, что по нашим меркам считается грошами, для них – очень приличные деньги.
– А ты, Володя? Ты-то зачем это делаешь? Тебе много платят за обработку?
– Прилично. На жизнь хватает. И потом, мне нравится. Ты же знаешь, я всегда был неплохим стилистом, а вот фантазия бедновата, придумать ничего интересного не могу.
Это была правда. Еще тогда, много лет назад, он пытался сочинять рассказы, но его тексты больше напоминали стихотворения в прозе. В них не было ни сюжета, ни характеров, ни конфликтов, ни интриги.
Зато были образы, тонкие и необычные сравнения, изящно выстроенные, отточенные фразы, богатый и яркий язык. Соловьев пытался опубликовать свои опусы, но ему везде вежливо и доходчиво объясняли, что это написано непонятно в каком жанре. Не рассказ, не очерк, не новелла. Даже не эссе. Просто нечто художественное.
Когда в издательстве «Шерхан» ему показали рукопись японского автора, Соловьев пришел в ужас.
