– Там твои личные бумаги? Ты не хочешь, чтобы я их видела?
– Совершенно верно. – Голос его стал холодным и отчужденным. – Дай их мне.
– Я должна в этом убедиться, – спокойно ответила Настя.
Она отогнула гибкий край папки и бросила взгляд на первую страницу. Щеки ее запылали, неловкость, смешанная с гневом, мгновенно разлилась по всему телу.
– Зачем ты это хранишь? Тебе приятно вспоминать о моем унижении?
– Ты не права.
Соловьев, казалось, был смущен не меньше ее.
– Неужели то, что между нами тогда было, ты расцениваешь как унизительную для себя ситуацию? Ты не должна так думать.
– Володя, мы, кажется, уже обо всем с тобой договорились. Я не нуждаюсь в утешении по этому поводу и тем более не нуждаюсь во лжи. Ситуация, какой она тогда была, предельно ясна для меня уже много лет, и тот факт, что за двенадцать лет ты ни разу не поинтересовался мной и не попытался меня разыскать, говорит только о том, что моя оценка той ситуации совершенно правильна. И мне было бы приятнее, если бы у тебя не было моих записок и стихов.
Она вытащила из папки листы. Вид стихотворных строчек, написанных ее почерком, был ей неожиданно неприятен. Снова нахлынуло воспоминание о том отчаянии и стыде, которые охватили ее, когда Настя двенадцать лет назад поняла правду про Соловьева и себя. Но тут же появилась другая мысль, которая заставила ее улыбнуться. Она сидит в доме у Соловьева, в его кабинете и разбирает его бумаги, а он находится рядом, варит для нее кофе, ловит каждый ее взгляд и, когда она уезжает, с нетерпением ждет ее возвращения.
Случись это двенадцать лет назад, она бы умерла от счастья и восторга. Они вдвоем в пустом доме, они заняты общим делом, и он не хочет, чтобы она уходила… А сегодня все это вызывает у Насти Каменской только насмешливое раздражение. И с каждой минутой ей все более неприятно думать о том, что у этого самовлюбленного самца остались ее стихи – свидетельство ее давнего позора.
Она быстро просмотрела страницы, но не стала вкладывать их обратно в голубые пластиковые корочки, а сложила пополам и сунула в стоящую рядом сумку.
– Я это заберу, – заявила она тоном, не допускающим какого-либо обсуждения."
"– Но почему? Они принадлежат мне, – попытался посопротивляться Соловьев.
– Они принадлежат мне и больше никому, – поправила его Настя. – И я не хочу, чтобы у тебя были эти бумаги. Мне это неприятно.
– Я понимаю, – вздохнул он. – Мне жаль, что так вышло. Прости.
Она достала из сейфа следующую папку.
