Этот сучонок Свалов дал журналисту не только общую информацию, он еще и назвал фамилии тех мальчиков, которых мы пока предположительно объединили в одну группу. Поэтому жалобу подписали не только те пятеро, кого мы вчера собирали на Петровке, но и те трое, к которым ты, Юра, ездил и которых вчера здесь не было.
– И что теперь? – робко подал голос Селуянов.
– Ничего. Будем терпеть плевки и пинки и объяснять на каждом углу, что мы не верблюды, в смысле – не антисемиты. После удачного выступления журналиста на брифинге дело и без того находится на контроле, так что после этой жалобы изменится только регулярность получения нами взбучек от руководства.
Не раз в три дня, а каждый день. Что у нас с вами есть по этому делу? Только Черкасов, который ни в чем не признается, кроме эпизода с Бутенко.
– А Настя? У нее же линия коттеджей. Вдруг там что-нибудь высветится? – с надеждой сказал Коротков.
– А вдруг нет? – отпарировал Гордеев. – Блокнот Лискина в квартире Черкасова – это хоть что-то. А с коттеджами вообще все до сих пор глухо.
Конечно, пока она возится с убийствами в доме Соловьева, может быть, что-нибудь прорежется, но надежды на это мало. Сейчас весь упор делаем на Черкасова. Ему удалось нас обмануть, заморочить нам голову на какое-то время, слава богу, не очень длительное. Хорошо, что вовремя спохватились. Пусть сидит на этой частной хате и думает, что мы ему поверили. Коротков, беседовать с ним будешь каждый день, очень аккуратно, чтобы он не насторожился. Лови на каждой мелочи, но делай вид, что веришь всем его объяснениям.
Этот Черкасов, по-видимому, не так прост, как мы сначала подумали.
Они совещались еще минут десять, пока не затренькал аппарат прямой связи с руководством.
– Ну вот, – вздохнул Гордеев, вставая и застегивая китель на широкоплечей приземистой фигуре, – предпраздничное вливание. Пойду отдуваться. Работайте, дети мои.
* * *Уже третий день они методично обследовали весь дом Соловьева, заглядывая в каждый угол, перелистывая книги, перебирая бумаги.
Владимир Александрович чувствовал себя лучше, воспоминания о той ужасной ночи стали понемногу отступать. Настя по-прежнему делала вид, что не имеет к работе по раскрытию преступления никакого отношения и помогает Соловьеву исключительно ради того, чтобы милиция побыстрее отстала от нее самой. За эти три дня она поняла, что Владимир на самом деле не был таким уж беспомощным, каким казался, когда под рукой был помощник, выполнявший любую мелочь.
