И сам, подавая пример, вскинул руку и помахал толпе, среди которых были не только благородные господа, но и простые горожане, как зажиточные, так и нет.
Последовав примеру мужа, невольно оглядела толпу, опасаясь увидеть в ее глубине высокую фигуру Харбора. Но слава всем богам, никого даже отчасти похожего на сэра Джеймса не наблюдалось. Зато нас сопровождало несколько верховых в одеждах гвардейцев короля. И леди Аурелия была среди них. В седле она сидела на мужской манер и при этом казалась весьма сосредоточенной.
Но прежде, чем я успела спросить у Кэшема причину присутствия на свадьбе охраны, а именно как охраной это назвать было невозможно, он снова меня поцеловал, словно подтверждая свои права.
На этот раз поцеловал быстро, но мое сердце снова затрепетало.
Вот уж не думала, что окажусь такой уж падкой на смазливую внешность этого мужчины!
Кучер вскинул хлыст и лошади, торжественно заржав, понесли нас прочь от храма по улочкам столицы. За экипажем тянулся шлейф золотой пыли и вились ленты.
Лепестки роз срывались от движения воздуха и летели, печально опадая под копыта лошадей гвардейцев, следовавших за каретой.
Бен сидел и улыбался, а я удивленно смотрела на переполненные улицы города. Казалось, все, кто жил в столице, сегодня вышли и приветствовали нас с Кэшемом. Стар и млад, все кричали поздравления и воздух пестрел от ярких лент и зерна.
- Улыбайтесь им. Мои родители велели устроить на главной площади столы для горожан и неимущих, - сказал Кэшем, склонившись ко мне с улыбкой.
– Эту свадьбу запомнят надолго.
- Увы, - только и шепнула я.
*********
Он сам не мог понять, откуда ему хватило сил держать лицо и выглядеть таким спокойным. Как смог выдержать, стоя рядом с прекраснейшей из женщин, своей будущей женой и той, к кому не может даже пальцем прикоснуться.
Когда она вошла под сень храма под руку со своим отцом в этом платье, сверкавшем так, словно перед ним была не женщина, а упавшая с неба звезда, он ощутил то, чего совершенно не должен был ощущать.
Желание обладать собственной женой оказалось намного сильнее рассудка, диктовавшего из памяти строки договора.
«Проклятье!» - подумал с жаром Бенедикт и тут же укорил себя за то, что пусть даже мысленно, но выражается в святом месте.
Зазвучала музыка и лорд Роттенгейн подвел дочь к нему, поставил рядом, отступив в сторону.
Бен выдавил из себя нечто наподобие улыбки, оставаясь на вид спокойным, как кремень.
Кремень, в груди которого бушевало настоящее пламя.
