Правильно, дядя? А вот и нет, неправильно! Меня за такого работничка взяли и оштрафовали, да на двести рублей! Вот и письмецо, с этой радостной вестью — возьми, ты ведь грамотен?
Щелк, щелк, щелк!
— Сто восемьдесят пять целковых с меня, как с гуся вода. Как?
Поздний гость опять вздохнул, и промолчал — такой довод крыть было нечем."
"— Вот так-то, дядя. А вы там, поди думаете — не жизнь у меня, а малина. Эх!
Бутылка опять оказалась в руках у хозяина, наполняя стопки почти до краев. Стопки опустели, мужчины помолчали.
— Говорят, ты в город собрался переезжать?
— Подумываю. Сам знаешь, сколько мне ездить приходится, бывает, и по неделе своих не вижу. А Марыся у меня — поди знаешь?
— А как же! Бабы уже всем в селе донесли, что она на сносях. Помогло, значит, паломничество по святым местам?
Гость и хозяин дружно перекрестились, причем один вспоминал, сколько денег пришлось отвалить врачам да на лекарства, а второй молча завидовал. Ему побывать в Троице-Сергиевской лавре можно было только в мечтах — а как хотелось!
— Ладно, пойду я.
— Обожди еще немного, дядя. Вот.
Савватей порылся в кармане и отсчитал из мятого вороха ассигнаций засаленную десятку и пятерку вполне приличного вида.
— Видеть его больше не хочу, так и передай.
— Спаси тя бог, Саввушка.
Оставшись в одиночестве, сельский богатей и меценат бездумно покатал в руке стопку, затем посмотрел на ополовиненную бутыль и равнодушно отвернулся. Подошел к белеющему в сумраке избы конверту, и тут же встрепенулся, заметив приметный вензель.
Не успел он с хрустом вскрыть толстенную обертку, подкрутить фитиль в ""керосинке"" и вчитаться, как неслышной тенью подошла Марыся, тут же положив узкую и прохладную ладонь на лоб. Легонько улыбнулась, наблюдая за тем, как неслышно шевелятся губы мужа, дождалась, пока письмо будет отложено в сторону и вопросительно уставилась в глаза благоверного. Встревожилась непонятно от чего, и нерешительно спросила:
— Что-то плохое?
— А? Нет. Уля спит?
— Только легла.
Савватей помолчал, поглядел в темень за окошком, наткнулся на тоскливые глаза кота Васьки, навечно отлученного от теплого дома и мисок со сметаной (зато оставшегося в живых, а мышей в подполе всегда хватало), и едва удержался от того, чтобы не запустить в наглую морду чем-нибудь увесистым. Ишь, на жалость давит, нечисть хвостатая! Вздохнул, положил руку на письмо и тихо сказал.
— Александр Яковлевич пишет, что договорился о хорошем пансионе для нее. Через год.
