Барс вдруг небрежно положил наши рюкзаки на траву — и почему парни порою такие беспечные? То вещи кидают на землю, то на ступеньках сидят? А еще каких-нибудь жуков голыми руками взять могут…
Сев на качели рядом, Барс тоже принялся раскачиваться. Ура, не выдержал! Понял, как это круто — качаться.
— Что, тебе тоже пять? — со смехом спросила я, сгибая и разгибая ноги.
— Глупость заразна, — ответил он наглым тоном.
— Сам тупой, — обиделась я. — Просто признайся, что ты душный! И не умеешь радоваться жизни!
— Посмотрим, — хмыкнул он, продолжая раскачиваться.
Сначала я не обращала на это внимание, однако, когда взглянула в его сторону, чуть не подавилась Барса так сильно раскачался, что подлетал почти параллельно земле.
У меня сердце ухнуло в пятки. Он что, с ума сошел?! Если сорвется, то улетит в пропасть!
Я остановилась, затормозив ногами о землю.
— Перестань! — закричала я, видя, что Барс продолжает раскачиваться. — Хватит, пожалуйста!
Он сделал солнышко. Один раз, второй, третий…
— Не надо! Ты уже упадешь! Дима! — испуганно закричала я.
Дима.
Я снова назвала его по имени. Второй раз за день.
И это подействовало. Он перестал раскачиваться. Замедлился. Остановился. Повернулся ко мне.
— Что?
Я бросилась к нему, вне себя от злости, которая сменила чувство страха. И ударила его по плечу.
— Ты с ума сошел?! — закричала я. — Так нельзя делать! Ты мог пострадать! Упасть в пропасть! Боже, Дима, ты сумасшедший! Никогда так не делай!
— Какая тебе разница? — спросил он.
— Что? — опешила я. — Какая разница? Я беспокоюсь о тебе, Дуболомина несчастная! Не хочу, чтобы ты пострадал!
На глазах появились слезы — в них будто стекло попало.
Я ударила Барса еще раз и еще, а он вдруг встал, поймал мою руку и обнял за плечи, сцепив руки за моей спиной в замок. Я моментально затихла, прижимаясь щекой к его груди.
— Ты идиот, — прошептала я, и мои руки сами собой сомкнулись на его поясе. — Такой идиот, не могу.
Я ждала, что Барс скажет мне что-нибудь, хотя бы одно слово, но он молчал, все так же обнимая меня.
И в это мгновение он казался таким уязвимым, вовсе не крутым парнем, а одиноким подростком, что в груди что-то оборвалось.
Может быть, за маской самоуверенного типа, который ничего не боится, кроится другой человек? Одинокий, никому не нужный, не знающий, что такое любовь?
Потерянный.
Брошенный.
Несчастный.
Я ощущала это так хорошо, как могла ощущать свое собственное одиночество.
