— Дыши!
«Дыши! — услышала в своей голове Уна голос Алого Короля, и у нее заломило в висках. — Дыши!»"
"Мир вокруг странно запульсировал, словно живое жадное существо, ощутившее запах крови, Уна услышала хищное, горячее, рокочущее дыхание, шумное, зловещее, и, с трудом справившись со страхом, поняла, что это ее собственное дыхание. Запах королевской крови будил в ней какую-то странную силу, и она почувствовала, как ее техноброня сильнее сжала ее тело, как плотная чешуя.
— Что за дар у вас в крови, — шепнула она, поражаясь преступности и прочности, кровожадности собственного голоса.
— Что это?
— Дар жизни, — в ответ ей шепну Демьен. Его голос был таким же хриплым и опасным, как и ее, как и голоса всех хищных живых существ. — Дар силы природы, силы хищников и охотников… от него сердце чаще бьется и кровь горячее. Не бойся за своего брата. Он не умрет теперь.
Джон с хрипом втянул воздух, широко раскрыв окровавленный рот, и Демьен снова приложил к его губам свое запястье.
— Пей еще, — властно велел он. — Это укрепит тебя.
Джон, задыхаясь, прижимая бледные руки к груди, к сильно бьющемуся сердцу, глядя куда-то в небытие широко раскрытыми невидящими глазами, послушно сделал пару глотков королевской крови. На щеки его тотчас вернулась краска, словно утерянное здоровье возвращалось к нему с каждым вздохом, и Дерек, склонившись над ним, помучавшись порядком, снял с его лба печать.
Черная пластинка с легким щелчком упала на каменный пол, и Уна, наблюдая ее танец, ее подпрыгивания, слушая каменные щелчки, вдруг подумала: «Я сдержала слово, папа.
Я сделала это — освободила братьев. Джон свободен. Гаррет будет свободен через некоторое время».
— Как хорошо-то, господи, — прошептал Джон, блаженно закрывая глаза и откинувшись на плечо поддерживающего его Демьена. — Невероятно хорошо. Спасибо…
— Ты свободен, Джон, — чуть охрипшим голосом произнес Дерек.
— Спасибо, Дерек, — ответил Джон, н открывая глаз, и Дерек поспешно отвернулся, скрывая подступившие слезы.
— Я понял. Я все понял. Спасибо.
Все это время Гаррет стоял в конце коридора и тихо, беззвучно плакал, кусая пальцы, чтоб никто не услышал его рыданий. Раскаяние терзало его сердце, ведь никакими слезами не вернуть отца, но и облегчение — нечеловеческое, прекрасное и ослепительное, — тоже снизошло на него, потому что брат его, его вина и грех, страдавший из-за его глупого выбора, теперь был свободен и вне опасности.
