У меня закралось даже подозрение, что он никого и не знает. Я настаивала на своем: у меня дело к самому главному, и говорить я буду только с ним, вероятнее всего, это ему будет интересно, так как речь пойдет о конкурентах, действующих на его территории. Это был чистый блеф с моей стороны, но не настолько же я глупа, чтобы рассказывать Генке о своих преследователях! В конце концов мне удалось его уговорить — я сыграла на его самолюбии, сделав вид, что я сомневаюсь в его принадлежности к почетному клану мафиози.
Этого он выдержать не смог и пообещал сделать все, что в его силах, и в ближайшее время позвонить.
Я дала ему свою визитную карточку, отпечатанную на лазерном принтере, и заговорщическим голосом сообщила код: три звонка, потом отбой, и номер набирается снова — и тогда уже я беру трубку. Он понимающе мне подмигнул. Боже мой, этим кодом мы пользовались еще в детстве, к тому же Сергей в ближайшее время обещал прислать мне телефон с определителем номера, но благодаря коду Генка почувствовал себя посвященным в тайну, моим доверенным лицом.
Что ж, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы сделало то, что от него требуется.
Весь разговор занял минут пятнадцать; я снова вышла на Ордынку и направилась не к станции метро, а от нее. Распогодилось, дождик перестал, появились клочки ясного неба, и даже выглянуло солнышко. Было еще рано, и мне не хотелось возвращаться домой.
Я решила пройтись по старому знакомому маршруту и зайти в церковь в Вешняках, куда я нередко заходила в мою бытность лаборанткой в особняке на Ордынке.
Купеческое Замоскворечье всегда славилось великим множеством церквей. Многие из них сохранились и при коммунистах, одни из них использовались как склады, другие как клубы… Перед замечательной церквушкой, выходящей фасадом на Пятницкую, той самой, в которой молился Островский, построили общественный туалет.
И лишь одна церковь действовала — та самая церковь в Вешняках."
"Сейчас открыли церковь на Большой Ордынке, восстанавливают и передают епархии много других церковных зданий… Но меня туда не тянет. В этих храмах царит такое же лицемерие, как повсюду, где власть перешла к официальному православию. Церкви заполняют люди, которые истово крестятся, на них на всех крестики.
