Весь остаток ночи гестаповцы проводили щепетильные допросы жриц любви. Их жилища были проверены. Беглянки там не оказалось. Где она может скрываться, никто не знал. Про круг ее общения вне стен борделя тоже не было сведений. Особых приятельниц в заведении фрау Зенке Хельга не заводила, женщина была замкнутая, неразговорчивая.
Однако приказ копать землю никто не отменял. Гестаповцы продолжали трудиться, забыв про сон.
В подвал отделения тайной полиции фон Райхенбах спустился около четырех часов утра. Здесь находились штурмбаннфюрер Охман и шеф местного отделения гестапо оберштурмбаннфюрер Людвиг Брюннер, человек еще молодой плечистый, светловолосый.
Он проводил допрос лично, присутствие помощников было излишним. Китель его висел на спинке стула, галстук был расслаблен, рукава засучены. При появлении Райхенбаха все присутствующие вытянулись по стойке «смирно», и даже узник дернулся на табурете.
– Продолжайте, господа, – сказал штандартенфюрер и удалился в угол.
Допрос проходил без перерыва уже полтора часа.
Руки арестанта были развязаны, но висели плетьми, иногда подрагивали. Он подался вперед, тяжело дышал. Его, конечно же, крепко били в живот. Кожа на виске была рассечена, из раны тонкой струйкой вытекала кровь. Левый глаз заплыл, осталась только щелка.
– Брюннер, вы в курсе, что этот человек нам нужен живым и в ясном сознании? – проворчал фон Райхенбах.
– Да, я знаю, штандартенфюрер. Все под контролем. Герр гауптман оказался довольно вредным человеком. Он сильно расстроил нас, вот мы и не сдержались.
Вы не передумали, господин Кромберг? – Брюннер склонился над арестантом, расставив ноги.
Задрожало опухшее лицо, Кромберг втянул голову в плечи. Он был в сознании, но разум его поглотила муть от боли, отчаяния, обиды, невозможности что-то сделать.
– Прошу вас, не надо, – хрипло выдавил он из себя. – Я не понимаю, что происходит. Меня обвиняют в том, чего я не делал. Вы поймите, это же абсурдно!
– Все так говорят, дружище, – сказал Брюннер и пожал плечами. – Может, в качестве разнообразия сменим пластинку? Глупо запираться, капитан, вы придавлены тяжестью улик.
Теперь самое время сознаться.
– О каких уликах вы говорите? Это чушь невероятная!.. – Кромберг закашлялся, стал выплевывать на колени мокроту.
Брюннер на всякий случай отстранился от него. С прачечными в последнее время стало как-то напряженно.
– Кромберг, прекращайте запираться, – заявил Охман, до этого не принимавший участия в допросе. – Оберштурмбаннфюрер прав, улик предостаточно.
