Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так улыбался, как он. Всё его лицо засветилось от улыбки. Он мне показался слишком молодым для солдата. Похоже, ему было очень приятно увидеть меня – хоть кого-то знакомого. Он наклонился совсем близко к моему лицу и сказал:"
"– У меня три младшие сестрёнки дома, в Атланте – это в Джорджии, а она в Соединённых Штатах Америки, далеко-далеко за морем, – и все они красотки, вот прямо как ты.
Потом подошёл другой солдат – наверное, это был сержант или ещё кто-то такой, потому что у него на рукаве было много-много полосок, которые шли сверху вниз, совсем не так, как у других солдат.
Сержант сказал моему солдату, что его дело – носить мешки с песком, а не болтать с ребятишками. А тот ответил: «Дас’р» – и ушёл, но через плечо улыбнулся мне. В следующий раз я увидела его, когда он проходил мимо с мешком песка под каждой подмышкой. Он остановился прямо рядом со мной, посмотрел на меня с высоты и спросил:
– Как тебя звать, сестрёнка? – И я ему сказала.
Тогда он ответил: – А я Адольфус Т. Мэдисон. «Т.» значит «Томас». Рядовой первого класса армии США. Друзья зовут меня Ади. Я страсть как рад с тобой познакомиться, Лили. Солнечный лучик из Атланты, вот ты кто, солнечный лучик из Атланты.
Никто никогда со мной так не разговаривал. Он смотрел мне прямо в глаза, когда говорил, и я понимала, что у него каждое слово от души. Но сержант опять на него прикрикнул, и ему пришлось идти.
Потом подошёл Барри, и всё остальное утро мы стояли в задней части церкви и смотрели, как солдаты ходят туда-сюда.
Теперь они все приносили и укладывали мешки с песком, и Ади улыбался во весь рот каждый раз, как проходил рядом со мной. Викарий суетился между солдатами-янки и кудахтал, словно старая курица, что надо быть осторожнее, – особенно когда они обкладывали мешками купель.
– Эта купель – большая драгоценность, понимаете ли, – говорил викарий. Было видно, что солдатам не нравится, когда к ним пристают, но они вели себя очень-очень вежливо и уважительно и ничего не отвечали.
Викарий всё на них наскакивал: – Это самая драгоценная вещь в нашей церкви. Она ещё от норманнов, понимаете, очень древняя.
Тут мимо нас как раз проходила пара янки, и один спросил:
– Что еще за Норманны? Небось тутошние богатеи какие-нибудь?
Мы с Барри захихикали и никак не могли остановиться. Викарий сказал нам, что в церкви смеяться нельзя, тогда мы вышли во двор и продолжали хохотать там.
