Ну и на чистом упрямстве, из которого хотела-таки уесть одного типа. Ибо он бесил неимоверно.
– Допустим, – нехотя выдохнул Ранских, у которого едва угасла моя магия, вновь проснулась наглость.
– И какого, «допустим», ты пытался унизить, даже не узнав человека? – делая шаг вперед, процедила я. – К слову, у тебя это получилось. У тебя получилось унизить. Только не меня, а себя. А сейчас и вовсе повел себя, как сопливый малец, а не как мужчина.
– Я мужчина! – стиснув зубы, выпалил Ранских и тряхнул облаком своей рыжины.
То заколыхалось. Кажется, в нем, как в туче, даже проскочил разряд. Жаль, не озарил эту дурную голову дельной мыслью.
– Нет, – припечатала я категорично. – Настоящий мужик в этом случае сказал бы: «Да, я провоцировал, виноват, покоюсь с миром», – и вышел бы после этого в окно…
Повисла пауза, тягучая, как капля холодного киселя, и такая же скользкая. Рыжий негодовал, но все же дурь, в смысле спесивая гордость, приумолкла, и он выдавил из себя:
– Бросвир, прости, я провоцировал, виноват, – и, выдав это куда быстрее, добавил: – Но про «покойся» не дождешься.
А в окно – тем более. Мы на третьем этаже.
Надо же, а мозги у этого боевика не совсем отбитые… Но я, выслушав его извинение, все же профилактически клацнула зубами рядом с его носом.
Ранских на рефлексе (быстро учится парень) отшатнулся, выругался сквозь зубы и, развернувшись, шустро потопал прочь, что-то тихо говоря про сумасшедших адепток."
"Я же смотрела, как периодически плечи парня вздрагивают, и подумала: демонстрация силы – это, конечно, хорошо, но укус запоминается на дольше.
А еще откуда-то появилась уверенность: этот больше в спину не ударит. И это хорошо. Плохо, что в группе еще около трех десятков сокурсников, которые, похоже, примерно такого же мнения обо мне, что и Ранских.
Только когда всклокоченный рыжий скрылся, повернув в сторону лестницы, я выдохнула и почувствовала: если срочно не присяду, то прилягу. Причем на пол и сразу в обморок.
На деревянных ногах, держась за стену, дошла до ближайшего подоконника, и забралась на него с ногами, прислонившись спиной к откосу, и прижала голову к каменной кладке, посмотрев в окно.
Солнце было еще высоко, но уже не то – не летнее, не жадное до дня, а тихое. Будто золотая монета, побывавшая не в одних руках, которую кто-то не спеша катит по краю неба.
Тени, хоть и прозрачные, будто нарисованные разбавленной тушью, стали длиннее.
