Только Света Зимицкая улыбалась Марине приветливо и советовала не обращать внимание «на этих завистливых и злобных дур»."
"А Марине и было до фонаря – она, казалось, не замечала ничего, кроме… Кроме своей любви, своего огромного счастья и его, своего любимого.
После работы она ждала Светловецкого за углом здания, наивно полагая, что это никому не известно.
Ныряла к нему в машину и… Они улетали на другую планету.
Ехали к ней – к себе он почему-то ее не звал. Да и какая разница! Если бы ей предложили переночевать с ним на крыше пятиэтажки в самую непогоду, в шалаше, юрте, чуме, землянке, подвале – она бы, не раздумывая ни минуты, конечно же, согласилась.
Но он почему-то ночевать не оставался. В три часа ночи или в пять утра он вставал с кровати и натягивал джинсы. Она обижалась, плакала, недоумевала… А он отвечал коротко:
– Так надо, малыш. Привычка, знаешь ли. Умыться и побриться в своей ванной, зайти в свой, пардон, туалет и надеть чистую рубашку. А кофе я люблю пить, прости, зайка, один.
В гордом, так сказать, одиночестве. Прийти в себя, настроиться на новый день, выкурить пару сигарет, глядя в окно.
Какая глупость! И бритву, и чистую рубашку – что, она не перегладила бы сотню рубашек, не сварила бы ему крепкий, как он любит, кофе и не поджарила бы омлет? И сидела бы мышкой в своей комнате, пока он пил бы этот дурацкий «одинокий» кофе и курил свои сигареты!
Да она бы крутилась как белка и считала, что это – самые прекрасные обязанности на свете!
Но… Что было, то было.
Он все равно уходил. А она, всплакнув, засыпала. И одинокое утро казалось ей пустым, мрачным и немилым. В себя она приходила только в метро, понимая, что скоро, минут через сорок, встретит его в коридоре, почему-то оба они покраснеют, шарахнутся в стороны и, счастливые, с бьющимся сердцем, разбредутся по своим комнатам.
Она, как почти любая молодая, полная сил, желаний и возможностей женщина, готова была сразу нырнуть в новую семейную жизнь – для женщины нет ничего важнее, чем этот самый процесс.
А он, что тоже вполне объяснимо, пережив отвратительный и крайне тяжелый развод, гнездо обустраивать не торопился. Его вполне устраивала свобода от обязательств, возможность сорваться в любую минуту, не выполнять дурацкие, по мужскому мнению, поручения и не давать отчета – ни за свои действия, ни за времяпрепровождение.
Он боялся строить новую семью. Боялся, как боятся обожженные несчастливым браком мужчины, обязанностей, указаний, претензий. Всего.
