– Джакопо, синьор…
– Друг Джакопо… Есть какая-нибудь обходная тропка, по которой мы, пешие, можем обогнать карету по дороге во Флоренцию? Вы же должны прекрасно знать окрестности…
– Ну, если подумать, синьор… Что вы намерены делать?
– Остановить карету и вытряхнуть у этого индюка все из карманов, – сказал Пушкин решительно. – Чутье мне подсказывает, что он ни за что не побежит жаловаться в полицию… Что вы на меня так смотрите, любезнейший? Можно подумать, вас, человека известного романтического ремесла, мое предложение шокировало…
– Да не то чтобы…
– Тогда к чему колебания?
– Синьор Алессандро, – с досадой сказал Джакопо.
– Лукка вам вроде бы объяснял некоторые тонкости… Вы уедете, а мы останемся… Это как-никак мэтр Содерини, известно чье доверенное лицо… Это вам не обычного путника остановить ночной порой и избавить от всего лишнего…
– Ну хорошо, – нетерпеливо сказал Пушкин. – Никто не принуждает вас тоже участвовать… Справимся сами. Внешность обманчива, знаете ли, и мы с моим другом далеко не те благонравные юноши, какими порой кажемся… Покажите дорогу, а сами можете ждать в отдалении.
Устраивает это вас?
– Зар-режу в одночасье! – страшным голосом пообещал барон. – Веди, говорю, трус!
В лунном свете длинной полосой сверкнул выхваченный им из трости клинок, которым барон ради пущей убедительности выполнил перед носом у итальянца несколько фехтовальных вольтов. Тот безнадежно вздохнул:
– Что с вами поделать, синьоры… Навязал же Лукка работенку… Пойдемте сюда, в ту сторону, вниз.
Дорога там делает петлю, и мы их легко перехватим, даже если пойдем шагом… Можно поинтересоваться, синьоры? Вас, как я понимаю, интересуют, так сказать, чисто научные вещицы? Можно выразиться, археологические?
– Именно, – сказал Пушкин, осторожно спускаясь вслед за провожатым по отлогому склону, поросшему буйной сочной травой.
– Приятно слышать. Значит, все прочее, презренное, так сказать житейское, вас не интересует совершенно?
– Ну разумеется, – сказал Пушкин, моментально уловив, куда ветер дует.
– Дележ будет честный: все археологическое – нам, все житейское – вам. Так что, старина…
– Будьте благонадежны, – заверил итальянец, извлек из кармана большую черную тряпку и с проворством, выдававшим большой опыт, вмиг обвязал ею нижнюю часть лица, так что открытыми остались только глаза. После чего раскрыл свой внушительный нож и помахал им в воздухе.
На ходу Пушкин с бароном проделали то же самое, использовав свои носовые платки.
