Я спросил, кто в очереди последний, полюбопытствовал, на какое время записан этот самый последний, и мне сообщили, что записан последний на одиннадцать часов и что запись не имеет никакого значения, ибо всех держат в кабинете гораздо дольше, чем можно подумать. И что сегодня комиссия очень строгая – председательствует старый большевик Симонович, который гоняет претендентов по международному положению и по истории партии как сидоровых коз.
Известие меня не обрадовало. Впереди меня четыре человека, и если каждого будут допрашивать минимум по часу (как мне сообщили), просижу я до самого вечера.
А у меня вообще-то планы на сегодня – например, меня ждут в спортзале, у нас дружеская встреча с командой рукопашников ГУИН. То есть с «цириками» из Главного управления исполнения наказаний МВД СССР.
Это те, кто охраняет зэков. Зэки их зовут цириками. У цириков, со слов тренера, сильная команда, очень крепкие ребята, и на городских соревнованиях они всегда побеждают. Вот он и решил после нескольких месяцев тренировок в моем стиле устроить дружеский матч, проверить, насколько успешно продвинулись наши бойцы в изучении спецприемов.
Ну а мои наставления для них как последний аргумент, орудие главного калибра – надоело уступать всяким там цирикам, пора им намять бока! Встреча в пять часов вечера, и, если я не успею, будет очень неприятно. Нехорошо. Я же обещал прийти! А я всегда выполняю свои обещания. По крайней мере – стараюсь это делать. Но ведь и комиссию игнорировать нельзя!
Когда в начале второго дверь открылась и оттуда выполз красный как рак, потный мужичонка лет сорока, растрепанный так, будто его драли собаки, – я, не обращая внимания на очередь и загнав в самый дальний угол души свою стенающую совесть, рванулся вперед и проскользнул в образовавшуюся после убежавшего претендента щель между косяком и дубовой дверью.
Позади меня кто-то возмущенно пискнул насчет очереди и наглецов, ее не соблюдающих, но я не обратил на то никакого внимания. Простите, товарищи, все животные равны, но некоторые – равнее! Наглость города берет! Ну и смелость – само собой.
И вообще – мне назначено на тринадцать ноль-ноль, и я войду в тринадцать… пусть не ноль-ноль, но близко к тому. Время – деньги!
Кстати, в этом случае как раз и верно – за время, что я сижу в очереди, мог бы написать хороший кусок текста, а он стоит приличных денег. Так какого черта я буду сидеть перед этой дверью?"
"Комната была живой иллюстрацией кошмара людей, ненавидящих Союз.
